Четвертый раз в подлесок Семенов свернул сам, по своей воле — сначала увидел следы гусениц, уходящих с дороги в лес, потом увидел сквозь листву что-то здоровенное, темное. Подал знак своим, шедшим настороженно поодаль, нырнул в зелень. И немного оторопел, высунувшись на крошечную опушку. Почему-то сам для себа размечтался, нарисовал картинку брошенного танка, очень бы хотелось все-таки выйти к своим с Дегтяервым в руках. Но увиденное удивило куда сильнее, чем если б там просто стоял танк. На кустах и деревьях опушки было развешено десятка три наших противогазов. Словно хоровод нелепый завели. Посреди нее стоял какой-то странный гусеничный агрегат — здоровенный стальной цилиндр, можно было бы сказать — отрезок громадной трубы, но уж больно толстостенный. Подошел поближе. Опять ничего не понял. Никаких следов мотора в агрегате и близко не было, зато был какой-то странный хвост. Тоже мощный, стальной, все было при этом покрашенной родной армейской зеленой краской. По бокам здоровенного цилиндра стояли самые настоящие кресла, но почему два — и где должен сидеть шофер — боец так и не сообразил.

Почесал в затылке. Вопросительно глянул на Жанаева. Тот пожал плечами. А вот Середа словно и не удивился.

— Эка невидаль! Мортира наша 280 миллиметровая образца 1939 года Бр — 5. Только ствол куда — то дели, только люлька осталась.

— А мотор где — как-то глуповато спросил Семенов.

— На тракторе или каком другом тягаче. Это пушка, только здоровенная, вот ее вместо пары колес на гусеницы и поставили. В общем — кусок железа. О, гляди-ка — наши ее сюда затащили, бросили, а на тракторе укатили, засранцы. Мне что-то говорит, что ничего нам тут полезного нету.

Жанаев, покрутившись по полянке грустно пожал плечами. Мусор — да, был, а вот ничего ценного — не было. Попехали дальше, пока солнышко не встало высоко. И — как оно попрет, так оно и попрет, скоро в нос ударило резким странным запахом, даже скорее не запахом, а вонью, странной, немного знакомой — вот как на дремлющего кота Семеновского из печки уголек стрельнул — так же воняло. Только тут было тихо и пахло густо, а в избе у Семенова наоборот пахло тогда паленой шерстью слабее, зато крику было — и кот орал и дочка и жена потом тоже… Немного…

Боец незаметно даже для себя улыбнулся, вспомнив, как носился по стенам подпалившийся кот, как он истерически вопил, а хозяин дома наоборот захохотал и долго остановиться не мог. Дочку вспомнил, жену. Половичок лоскутный, самовар новехонький. Дом, свежесрубленный, просторный, а вот баньку новую поставить не успел, думал этим летом как раз сделать. И посуровев, понюхал воздух.

— Пахнет, словно Жанаев курит. Только чуток посильнее — прошептал подошедший тихо артиллерист. Боец кивнул, соглашаясь. Чем же все-таки так воняет?

Воняли валенки. Точнее то, что от них осталось — по следам, если не очень что попутал Семенов и помогавшие ему бурят с артиллеристом, выходило, что наши бросили тут две трехтонки с грузом армейских валенок. Потом явились немцы, валенки выкинули и подпалили, а на машинах уехали. Судя по всему было это несколько дней тому назад, костер потух, но вонял изрядно. Следы хорошо сохранились — и глубокие вдавлины от колес автомашин — стояли долго на сыром грунте, и немецкие шипастые сапоги намяли тут следов и полоски от колес, буксовавших на рыхлом грунте — все это было легко читаемо, словно букварь какой.

— И что это им так валенки эти не понравились? Они же, смотрю, зимнего обмундирования вообще не имеют. Шинелка только тоненькая, да каска железная, ни ватников, ни телогреек, ни бушлатов, ни тулупов — удивился Семенов. Уж что-что а валенки зимой — лучшая обувка, куда там сапогам. И зима уже на носу, а тут валенок была не одна сотня. Жечь-то зачем было?

— А немцы не знают, что это за вещь, валенки, у них такой обувки нет. Наверное потому и спалили, что не доперли для чего это. Ну так и хорошо — уверенно заявил Середа.

— Что хорошо? — поднял брови Лёха.

— Что спалили. А то глядишь одна бы их рота к зиме была бы готовой, а так — пусть мерзнут, собаки бешеные — артиллерист плюнул на кучу горелой обувки.

— Что они? Идиоты? Если они сюда поперлись воевать, так ведь должны бы знать, что тут за климат — спросил недоумевающий боец.

— Пес их знает, недоумков. Европа! Вон Наполеон — тоже приперся. Тоже 22 июня, тоже без теплых шмоток, вымерзли потом все. Как тараканы. Поди знай, с чего они так географию дурно учат — усмехнулся артиллерист.

— Они рассчитывали за два-три месяца победить СССР. Захватить все до Архангельска и Астрахани. Оттуда бомбардировщиками раздолбать заводы на Урале и встать на зимние квартиры — нудным голосом матерого школьного учителя неожиданно для себя сказал Лёха, неожиданно вспомнивший виденный еще в детстве научпоп фильм про операцию «Барбариска» или как — то в этом духе. И испугался зло блеснувшего взгляда красноармейца, побледнел.

— Тебе это Гитлер сообщил? Чушь какая — за три месяца. Не, на поезде, это да, вполне можно. Но с боями, на танках… — засомневался Середа.