— Будучи прокурором, человеком, имеющим выход на детских психиатров и социальных работников, зная изнутри весь судебный процесс, вы не думали, что смогли бы лучше других матерей подготовить Натаниэля к выступлению в суде?

Она щурится:

— Можно располагать всеми возможностями на земле и все же не суметь подготовить к этому ребенка. Действительность, как вам известно, такова: правила для суда составлены так, чтобы защищать не детей, а подсудимых.

— К счастью для вас, миссис Фрост, — сухо заключает Квентин. — Вы бы назвали себя убежденным прокурором?

Она колеблется:

— Я бы сказала… слишком убежденным.

— Вы бы сказали, что старались изо всех сил, чтобы вызвать детей в качестве свидетелей?

— Да.

— В свете тех двенадцати обвинительных приговоров, как вы считаете, ваша работа с детьми оказалась успешной?

— Нет, я бы так не сказала, — прямо отвечаю я.

— Но разве все те преступники не оказались в тюрьме?

— На слишком короткий срок.

— И тем не менее, миссис Фрост, — ведет свое Квентин. — Для двенадцати детей вы заставили правосудие работать.

— Вы не понимаете! — с жаром отвечает она. — Это был мой ребенок. Мой долг как прокурора совсем в другом. Я должна для каждого из них, насколько могу, вершить справедливость. И я делала это. Все остальное, что происходило за пределами зала суда, — дело их родителей, не мое. Если мать решила податься в бега, чтобы держать ребенка подальше от отца-насильника, — это ее решение. Если мать не может смириться с приговором и убивает насильника — я не имею к этому никакого отношения. Но на этот раз я уже не прокурор. Я становлюсь матерью. И уже от меня зависит, что предпринять, чтобы обезопасить своего сына… любыми путями.

Именно этого момента Квентин и ждал. Четко уловив ее гнев, он подходит ближе к свидетелю.

— Вы сейчас намекаете, что вашему сыну полагается справедливости больше, чем другому ребенку?

— Те дети — моя работа. Натаниэль — моя жизнь.

Фишер Каррингтон тут же вскакивает с места:

— Ваша честь, мы бы хотели объявить небольшой перерыв.

— Нет, — одновременно отвечают судья и Квентин.

— Этот ребенок — ваша жизнь? — повторяет Квентин.

— Да.

— Следовательно, вы готовы обменять свою свободу на безопасность сына?

— Разумеется!

— Вы думали об этом, когда приставили пистолет к голове отца Шишинского?

— Конечно думала! — гневно отвечает она.

— Вы думали о том, что единственный способ защитить вашего сына — это выпустить все эти пули отцу Шишинскому в голову…

— Да!

— …убедиться, что он никогда не выйдет живым из зала суда?

— Да!

Квентин откидывается на спинку стула.

— Но вы уверяли нас, миссис Фрост, что в тот момент вообще ни о чем не думали, — говорит он и пристально смотрит на Нину, пока она не опускает глаза.

Когда Фишер встает, чтобы продолжить допрос, я не могу унять дрожь. Как я могла, кто тянул меня за язык? Я обвожу безумным взглядом лица присяжных, но ничего не вижу: по лицам присяжных никогда ничего нельзя понять. Одна женщина едва не плачет. Вторая в углу разгадывает кроссворд.

— Нина, — говорит Фишер, — когда вы в то утро находились в зале суда, вы думали о том, что готовы обменять свою свободу на безопасность Натаниэля?

— Да, — шепчу я.

— Утром в зале суда вы думали о том, что единственный способ остановить тикающие часы — это остановить отца Шишинского?

— Да.

Мы встречаемся взглядами.

— Когда вы в то утро находились в зале суда, вы собирались убить священника?

— Нет, конечно! — отвечаю я.

— Ваша честь, — объявляет Фишер, — защита закончила допрос свидетелей.

Квентин лежит на ужасной кровати в номере с минимальными удобствами и недоумевает, почему же так холодно, если он открутил вентиль отопления почти до двадцати семи градусов. Он натягивает на себя одеяло, щелкает по телевизионным каналам. Викторина «Колесо удачи» и реклама для лысеющих мужчин. С улыбкой Квентин дотрагивается до своей бритой головы.

Он встает и делает шаг к холодильнику, но обнаруживает там только ящик с шестью бутылками пепси-колы и гниющий плод манго, который он не помнит, когда и покупал. Если он собирается ужинать, ужин нужно приготовить. Он со вздохом опускается на кровать, чтобы обуться, и случайно садится на пульт телевизора.