Я проснулся в какой-то полутемной комнате. Назойливо жужжала муха. Кого-то где-то рвало. Свет пробивался сквозь трещины в штукатурке и сквозь покосившиеся ставни. Крестьянская хижина. Звуки рвоты сменились приглушенным плачем. Плакал ребенок.

Я сел. Тонкое одеяло сползло. Солома кололась. Голова больше не болела. Зуб ломило ужасно, но эта боль не шла ни в какое сравнение с головной. Я попытался нашарить рукой меч и не нашел. Было что-то магическое в исчезновении головной боли. Так исчезает радость, и тебе становится жаль, что радостью не наполнено каждое мгновение жизни. Конечно, это была не обычная головная боль. Старина Йорги получил по мозгам. Однажды я уже видел такое, когда брат Гейнс упал с лошади и ударился головой. Целых два дня он был идиотом похуже Мейкэла. И спрашивал по тысяче раз на дню: «Я что, с лошади упал?» Он то принимался плакать, то смеялся. Мы, люди, такие хрупкие, легко ломаемся.

Я поднялся и обнаружил, что стою на ногах весьма неуверенно. Дверь открылась, и, загораживая свет, в проеме возник силуэт женщины.

— Я принесла вам суп, — сказала женщина.

Я взял миску и снова сел.

— Пахнет вкусно.

И в знак подтверждения в животе заурчало.

— Твой друг Макин… он принес двух кроликов для супа, — пояснила женщина. — У нас не было мяса с тех самых пор, как забрали свиней.

Я поднес миску к губам — никаких ложек здесь не было — обжигаясь и нимало о том не заботясь, начал пить. Женщина вышла. Вначале я просто делал маленькие глотки, наблюдая, как в полосах света, пробивавшегося сквозь ставни, танцует пыль. Потом принялся жевать мясо, грызть хрящики, всасывать жир. Хорошо есть с пустой головой.

Наконец я снова поднялся на ноги, на этот раз более уверенно. Я похлопал себя по бедрам: старый кинжал на месте, в сумке на поясе что-то твердое — мешочек Макина с гвоздикой. В поисках меча я оглядел хижину и направился к двери.

Солнечный свет мне показался слишком ярким, холодный ветер ударил в лицо едким запахом гари. Я потянулся и заморгал, снимая напряжение. Неподалеку от хижины виднелись остатки хозяйственных построек: два сарая с разрушенными стенами и почерневшими балками, поваленные заборы и загоны для скота, вытоптанные, по всей видимости, тяжелой лошадью. Под крышей ближайшей постройки спиной ко мне сидела женщина.

Мой мочевой пузырь взвыл от необходимости опорожниться. Я свернул за хижину. Казалось, горячая струя никогда не иссякнет.

«Боже правый, неужели я проспал целую неделю?»

Один мудрец когда-то сказал: «Не гадьте там, где едите». Кажется, это был Аристотель. Братья с большой дороги этому правилу следуют неукоснительно. Справляй нужду, где хочешь, и двигайся дальше, оставляя все свое дерьмо позади. В замке у меня была уборная. Которая, честно говоря, представляла из себя обычную дырку, куда справлялась нужда. В замке ты гадишь там, где ешь, и вынужден думать, какое дерьмо стоит ворошить, а какое нет. Это я понял за три месяца сидения на королевском троне.

Наконец струя иссякла. Копил, вероятно, не менее недели. И сразу же я почувствовал облегчение. Хорошо. Я широко зевнул. На север простиралась равнина, острые пики Маттеракса целились в небо на юге. Черт возьми, мы где-то у границы Высокогорья или даже покинули его пределы. Я еще раз потянулся и неспешно направился к женщине.

— Это дело рук моих людей? — спросил я, нахмурился и оглядел окрестности. — И где, черт побери, они сейчас?

Женщина повернулась: лицо изнуренное, в глазах тревога.

— Это солдаты из Анкрата. — На руках она держала девочку с бледным болезненным лицом. На вид девочке было лет шесть-семь.

— Из Анкрата? — Я вздернул бровь, не отрывая взгляда от девочки. — Граница близко?

— Пять миль, — ответила женщина. — Они сказали, что мы не имеем права здесь жить, что эта земля аннексирована. И они все подожгли.

«Земля аннексирована», — зазвенело у меня в голове. Пограничные споры. На старых картах эти места обозначены как земли, принадлежащие лорду Носсару.

Я уловил кислый запах блевотины в утреннем воздухе. К волосам девочки прилип кроваво-черный сгусток.

— Они убили твоего мужа? — спросил я и удивился самому себе. Такие вещи меня никогда не заботили. Вероятно, все дело в моем состоянии.

— Они убили нашего сына, — ответила женщина, глядя куда-то мимо обгорелых стропил, мимо меня, в пространство за пределами холодного синего неба. — Дейви едва не задохнулся от дыма, он выбежал, кричал, ничего перед собой не видел от страха и рези в глазах. Он слишком близко подбежал к солдату. Тот взмахнул мечом — и все, его больше нет, словно вьюнок срубил, путавшийся под ногами. Все кишки наружу… — Женщина заморгала и опустила глаза на девочку. — А Дейви все продолжал кричать и никак не мог остановиться. И тогда другой солдат выпустил стрелу прямо ему в горло.

— А твой муж? — Я не спрашивал ее о сыне. Я не хотел слышать ее рассказ. Девочка смотрела на меня без любопытства, без надежды.

— Не знаю. — Голос у женщины сделался бесцветным. Так бывает, когда все чувства перегорают. — Он не подошел к Дейви, не помог ему, слишком испугался, что солдаты убьют и его. — Девочка закашляла, издав влажный хлюпающий звук. — Сейчас он все время плачет и смотрит в землю.

— А что с девочкой? — Я проклинал свою ушибленную голову — не успевал подумать, как вопросы сами срывались с языка.