Старуха легонько взболтала содержимое флакона.

— Он смотрит в другие миры, — произнесла она, пропуская мимо ушей мои слова.

— Ну и что там хорошего? — спросил я.

Она показала на свой единственный глаз.

— Этот тоже смотрит в другие миры, — заверила она. — Видит яснее. — Старуха из вороха висевшего на ней тряпья достала кожаный мешочек и положила его рядом с флаконом. — Руны, — сказала она. — Может быть, ты будешь козлом, если ты пойдешь на восток и заберешься на Великую Стену. А здесь, на севере, руны расскажут твою жизнь.

Я плотно стиснул губы, вспомнив наконец-таки свое обещание молчать. Она либо расскажет мне мое будущее, либо нет. И то, что она поведает мне без вопросов с моей стороны, может оказаться правдой.

Она запустила руку в мешочек и извлекла пригоршню позвякивавших серых камней.

— Онорос Йорг Анкрат. — Старуха выдохнула мое имя в руны и рассыпала их. Казалось, камни падали на коврик целую вечность, медленно переворачивались, каждый по-своему, вырубленные на них руны то появлялись, то исчезали. Они упали, как падает молот на наковальню. Я даже сейчас чувствую, как сотряслось все вокруг. Это сотрясение отзывается у меня во всем теле.

— Перт, перемены, — сказала старуха. — Турисаз, Урус, сила. — Она отпихнула их в сторону, словно они мало что значили. Перевернула следующую. — Ваньо, радость. Перевернута. А эта — Кано, руна раскрытия.

Я поставил палец на Турисаз, и вельва резко, с шумом втянула в себя воздух, нахмурилась и попыталась оттолкнуть мою руку. Руна была холодной, рука старухи еще холоднее, кожа — тоньше бумаги. Она не называла руны на языке империи, но я знал старый язык севера по книгам Лундиста.

— Терновник, — сказал я.

Она хлопнула меня по руке, и я убрал ее. Старуха пальцами пробежала по рунам, пересчитывая. Она собрала руны и высыпала их в мешочек.

— Впереди тебя стрелы, — сказала она.

— Меня убьют?

— Ты будешь жить счастливо, если не сломаешь стрелу. — Она взяла флакон, и ее глаза уставились друг на друга. Старуха содрогнулась. — Открой свои ворота. — В другой руке у нее была руна Ваньо, будто она не прятала ее в мешочек. Радость. Она перевернула руну пустой стороной вверх. — Или не открывай.

— А что ты скажешь о Ферракайнде? — Стрелы меня не интересовали.

— О нем?! — Она сплюнула темный сгусток куда-то в шкуры. — Не ходи туда. Даже ты, Йорг, с твоим темным сердцем и пустой головой, должен знать это. Не приближайся к этому человеку. Он сожжет.

— Сколько камней у тебя в мешке, старуха? — спросил я. — Двадцать? Двадцать пять?

— Двадцать четыре, — ответила она и положила свою костлявую руку — пальцы все еще сочились кровью — на мешочек с рунами.

— Не много же у тебя слов, чтобы рассказать о жизни человека, — сказал я.

— Жизнь человека — простая штука, — ответила старуха.

Я почувствовал на себе ее руки, хотя в одной она держала флакон, а другая лежала на мешочке. Я чувствовал, как костлявые пальцы протыкали плоть и лезли внутрь, в пространство моей памяти.

— Нет, — сказал я. Я выпустил некромантию, ощутил ее кислотой в горле. Высушенные части тел у нас над головами закрутились, сухая лапка дернулась, черное ожерелье человеческих кишок начало потрескивать и извиваться, как змея.

— Ну как хочешь. — И снова старуха розовым языком облизала губы и отпустила меня.

— Зачем ты пришла сюда, Икатри? — спросил я, удивляясь, что вспомнил ее имя. Обычно человеческие имена не держались у меня в памяти. Возможно, потому, что они мало значили для меня.

Ее глаз посмотрел на меня так, будто она впервые меня видела.

— Когда я была молодой, молодой настолько, что ты, Йорг Анкрат, мог меня хотеть, о да, когда я была молодой, для меня бросили руны. Двадцать четыре слова недостаточно, чтобы рассказать жизнь женщины, особенно если одно из этих слов украдено мальчишкой, ожидая которого ей пришлось состариться. Я призвала тебя сюда, потому что мне это было предсказано очень давно, еще до того, как твоя бабушка появилась на свет.

Старуха снова сплюнула, на этот раз на шкуры под ногами.

— Ты мне не нравишься, мальчишка, — сказала она. — Ты слишком… колючий. Ты пользуешься своим обаянием, как клинком, но твое обаяние не действует на старых ведьм. Мы зрим в самый корень. Твой корень гнилой. Если что-то хорошее в тебе и осталось, то оно настолько глубоко запрятано, что мне не хочется его искать. Но я пришла потому, что мне это было предсказано, и еще было предсказано бросить тебе руны.

— Прекрасные слова я слышу от злой уродливой старухи, которая воняет так, словно она умерла десять лет назад, и которой не хватает вежливости, чтобы не болтать без толку. — Мне не нравилось, как на меня смотрели два ее глаза, и от того, что я оскорбил ее, легче не стало. Я лишь почувствовал себя четырнадцатилетним мальчишкой. Напомнил себе, что называюсь королем и нужно перестать искать кинжал у себя на поясе. — Зачем руны послали тебя раздражать меня, если у меня нет никакого шанса? Если я настолько безнадежен?