— Этак мы никуда не придем, — хмуро сказал подошедший Ефим. — Ты до захода солнца все будешь разглядывать хвосты у лесных пичуг, а нам еще надо выбрать место на ночлег, набрать сушняку на костер и воды…

— Ох, и скучный же ты мужик, Ефим… Ну, хорошо, иди вперед… А ночевать мы будем в какой-нибудь копешке… Найдем. Ты никогда не ночевал в копешке?

— Не приходилось.

— Ты многое потерял. Зароешься в сено до подбородка и, пожалуйста, — перед тобой все небо, все звезды. Лежишь, смотришь и слушаешь писк и шорох мышей…

— Я мышей боюсь.

— Зря, — сказала она ему в спину, — у них добрые, кричащие от вечного страха глаза. Ты видел глаза мышей?

— Тебе хочется надо мной издеваться?

— Нет. А ты глаз мышей не видел. Ты видел только мышь — серый дрожащий комочек… А, в общем, ты ничего не видел… — она помолчала. — Лежишь, смотришь в ночь, слушаешь и думаешь обо всем на свете… Потом на лицо упадет роса. А на голову невзначай сядет старая, слепая сова. Похлопает крыльями, попугает ночь. А после слетит и склюнет зазевавшегося мышонка… Ты видел сову? — засмеялась она.

— Видел… Чучело в школе.

— Считай, что тебе повезло. А ты заметил, какие у нее глаза? Высокомерные, льдистые…

— Знаешь, Шура, ты фантазерка. И ты сейчас мне несешь кукую-то дикую чушь, — остановился, снял рюкзак. — Дай спальник!

— Вот тебе на! О чем же тебе рассказывать? Об асбестовом порошке или о Василине, как она приглядывает своему сыноньке невесту. Или о том, как вчера подрались в столовой двое монтажников. Один другому насыпал соли в каску?

Ефим молча вытер рукавом спортивной майки пот над губой и, осмотревшись, чуть отошел под березу в высокую траву и расстелил там спальный мешок.

— Достань репудин! — скомандовал он.

Это ей смешным показалось.

— А винца тебе не достать?

— Сам достану.

Он зачем-то сбросил кеды и босиком, шалея, пошел на нее и скоро смял на траву. Она признавала эту силу, покорялась ей. И, чувствуя подкатывающийся сладкий жар в теле, она понимала, что после опять будет равнодушна к нему, будет открыто посмеиваться над ним, иногда презирая.

Он запрокинул голову и, ловя жарким ртом ее смеющиеся твердые губы, простонал:

— Шурка, дура ты, дура! Чего ты изводишь меня? Ну чего?.. В загс сходим…

— А ты думаешь, мне с тобой охота маяться?

Поднял Ефим голову и ослабил руки:

— Как это?

— Да просто… Молодой ты еще… Лет на семь поди моложе меня, а? Да и не поймем мы друг друга…

— Ты не темни, голубушка! Знаю я, что на Корюкина заришься. Красивый, денежный парень… Квартира есть… Увижу с ним, зашибу!

— Какие вы все эгоисты — один убью, второй зашибу… Тьфу!.. А ну, встань!..

Он нехотя поднялся, достал бутылку сухого вина и залпом выпил кружку.

— Будешь? — налил ей.

— Посмотри, как на стволе березы дрожит тень листьев, и о нее спотыкаются муравьи. Ты посмотри!

— А, чушь! На, испей этой водицы…

Лежа, она потянулась рукой, сорвала розовую макушку тысячелистника, сказала:

— Пьем вино под такой красивой березой и все обижаемся на жизнь…

— Я на жизнь не обижаюсь. Я на тебя обижаюсь. Эх, как бы мы зажили!

— А как? — спросила она.

— Хорошо.

— Ну, а как хорошо-то?

— Поработали б, а вечером в сад поехали.

— В чей сад?

— Ну, взяли б участок земли. Деревца посадили…

— А на чем бы поехали?

— У меня ведь и гараж есть, можно б подкопить на машину. А потом сел, поехал — красота! А в саду малинка, цветочки…

Она подумала: «И Яшка тоже мечтал об этом… Интересно, а как Игорь живет?..»

— О чем думаешь? — спросил он.

— Как живет Игорь, — пошевельнулась.

— Как живет? Мы-то мечтаем, а он, небось, уж дачу достраивает. А мы мечтаем…

— Мы не мечтаем. Во всяком случае я.

Он не ответил, насупился. Она удовлетворенно молчала, разглядывая лесные цветы.

Тишина. В зеленой прореди блекло-синее небо и томное бледное солнце, да далекая морзянка дятла и тонкий писк комарья напоминают, что жизнь людская не вечна…

— Я люблю тебя, — вдруг печально сказал Ефим. — Я тебя очень люблю. А ты сейчас думаешь о Корюкине… Ты уйдешь к нему. Я это предчувствую…