— Ну и как там?

— Да так себе. Русские любят в красивых местах такие надписи оставлять. Вот почему-то вспомнилось. Кстати: можешь меня называть Дан, как на той скале написано.

— Второе имя?

— Нет. Что-то вроде семейного прозвища. Здесь я так представляюсь. Брюс слишком режет слух аборигенам.

— Значит, Дан… Тогда, в свою очередь, попрошу тебя не обращаться ко мне в мужском роде. На невысказанный вопрос отвечу: я вовсе не восторге от этой перемены, но мне, возможно, до самой смерти придется жить с таким телом и не хотелось бы вызывать недоумение окружающих неженским обращением. Это может вызвать проблемы.

— Еще какие. Толерантность и общечеловеческие ценности остались на Земле. Здесь гомосексуалистов и лесбиянок причисляют к лицам, одержимым демонами, а с такими принято поступать нехорошо. Стандартная участь: рубят на куски, после чего каждый кусок тщательно обжигают на огне. Это если не попадешь к церковникам. Те перед этим заставят долго страдать, работа у них такая.

— Инквизиция?

— Я их тоже называю так, хотя у аборигенов другой термин. Но сути это не меняет. Джон, как к тебе обращаться тогда? Имя ведь не женское.

— Ну… Джоана можно.

— У аборигенов таких имен не припомню.

— Ну так выбери из местного.

— Нью сойдет? Ты ведь, можно сказать, новый. [3] Новая…

— Не думал, что придется выбирать себя имя… Пусть будет Нью.

— С крещением вас, коллега.

— Спасибо. Жарковато становится на открытом месте, предлагаю перебраться в более подходящее. Там и поговорим.

— Если поблизости есть ресторанчик, то я «за». Кухня не имеет значения, готов съесть что угодно.

— Ресторан не обещаю. Но местечко, где можно перекусить в приятной обстановке, имеется. Иди за мной, только осторожно: ты босиком, а здесь хватает колючек.

Колючек на плато, занимавшем центральную часть острова, не просто хватало: местами ступить было невозможно, чтобы не напороться. Так что по пути я в основном смотрел под ноги, лишь изредка бросая взгляды по сторонам.

Бросать, если честно, было не на что. Тощие кусты, отдельные рощицы таких же тощих деревьев, высокие стебли какой-то ломкой травы, нагромождения камней и невысокие скалы. Пейзаж по-своему красивый, но однообразный. Достаточно на него один раз взглянуть, чтобы получить полное впечатление, — и желания повторять не возникнет.

Если бы меня попросили охарактеризовать облик острова одним словом, я бы сказал: «Желтый». Желтая корка высохшей глины, скрюченные пальцы невысоких скал, покрытые желтоватым лишайником, пучки желтушной травы, листва на кустах и деревьях желто-зеленая, и трудно сказать, какой оттенок в ней преобладает. Даже бабочки, которые порхают в стороне, как правило, лимонно-желтые.

Волосы Джона, или, раз он так вжился в роль, то пусть будет Нью, светло-золотистые, что тоже можно отнести к желтому. Зато одежда коллеги ярким пятном выделялась в общей гамме. Короткое платье из тонкой синей ткани. Той светлой синевы, что можно наблюдать на подсвеченных полуденным солнцем чистых песчаных отмелях. Я знал, что эта краска стоит здесь недешево. Добывают ее из какого-то редкого растительного сырья, произрастающего только на южном берегу внутреннего моря. Учитывая, что почти весь он находился под контролем демов, о серьезных поставках не могло быть и речи, а дефицит всегда в цене.

Похоже, та, кто прежде владела телом Нью, была не из пленниц, предназначенных для подземелий храмов и уединенных островов, где нет никого, если не считать отдельных медведей, да и тех непростых. Будь она из той категории — носить ей невзрачную серую хламиду. Видел такие на девушках, когда мы разгромили одно из жреческих гнезд.

Да и сам носил что-то похожее. Некрашеная шерсть, грубая работа, швы, раздражающие кожу.

Временами, когда колючек под ногами становилось чуть меньше и не надо было всецело занимать внимание избежанием встречи с ними, я начинал размышлять над ситуацией с увеличенной скоростью. Пару раз ловил себя на желании незаметно поднять увесистый булыжник и заехать Джону по затылку с такой силой, чтобы коллега упал и больше не поднялся. Жизнь моя станет такой же простой, как и прежде.

А она была простой? Нет. Но и сложности лишние мне ни к чему. А появление американца, ни единому слову которого я не верю, сложность та еще. Он, само собой, доверяет мне аналогично и, наверное, уже не раз пожалел, что не скинул источник беспокойства с обрыва. Мы с ним как две подводные лодки, сошедшиеся на глубине. Несовершенство приборов не позволяет определить национальную принадлежность друг друга, не говоря уже о невозможности заглянуть в мысли капитанов. Так не садануть ли торпедой на всякий случай?

Может он по акценту понять, что я не Макклауд, а Ванька Иванов? Много ли людей умеют определять шотландский выговор? Не думаю. С другой стороны, мне тоже трудно анализировать произношение нового знакомого. С виду вроде нормально чешет, но какие-то странные нотки даже мое отдавленное медведем ухо улавливает. Что это? Какой-нибудь «техасский выговор» или голосовой аппарат аборигенки не справляется с чужими словами?

Не знаю…

С этим Джоном надо держаться осторожнее, чем человек, решившийся пройтись по тонкому канату, держа при этом в каждой руке по ведру нитроглицерина. Кто он такой, что у него на уме — неизвестно. Пустым словам веры нет. По крайней мере, уже сказанным словам. Это потом, пообщавшись, можно начать ловить его на противоречиях. Сейчас для этого не хватает информации.