— Хорошие времена минули, — вещал Черкасов. — Помнится, поутру сразу после бала кавалерия шла в бой. Мы чудесно проводили время — гонялись с казаками по степям за изменниками. А чего стоили петербургские салоны — остроумные мужчины, прекрасные женщины, никаких ограничений в вине и совокуплениях — золотой век, по-моему.

Граф рассмеялся: нервно, пронзительно.

— Александр, — наконец решилась подать голос Ирина; но в тоне ее слышалось скорее волнение, чем осуждение. Граф оставил жену без внимания.

— В совокуплениях, — с чувством повторил он. — Но обо всем этом пришлось забыть. Восстание ширилось, крики бунтовщиков становились все громче, все яростнее. Кем мы были — породистыми псами, чьи дни сочтены? Еще день и ночь, и вот палачи стучатся в ваши ворота.

Граф уже не сдерживался, говорил громко, ритмически, с увлеченностью.

— Они вешали нас, расстреливали, выпускали нам кишки; последний бокал вина, последняя папироса, последняя улыбка — большего нам не позволяли. Но одного они запретить не могли — нашей дружбы. Это осталось с нами навсегда. Стены этой комнаты хранят память о дружбе. Давайте выпьем за это.

Около круглого стола стояло восемь стульев. Слева от Взлетающего Орла сидела Ирина Черкасова. Стул справа пустовал. Далее располагался Игнатиус Грибб — островок между парой незанятых стульев: еще один знак его положения в социальном распределении, установленном графом, — Игнатиус был единственным, у кого не было соседа, чтобы перекинуться словцом. Дальше следовали сам граф и Эльфрида и, наконец, между Эльфридой и Ириной, последний свободный стул.

Прислушиваясь к элегии Черкасова, Взлетающий Орел пытался представить себе, кого сейчас граф видит перед собой, какими призраками и тенями заполняет свободные стулья и населяет гостиную; но вот Черкасов явственно вздрогнул, и его глаза немедленно изменились; по-прежнему неподвижный, взгляд его больше не был отстраненным. С застенчивой улыбкой граф оглядел присутствующих, и Ирина заметно успокоилась.

— Тост, — провозгласил граф. — Тост за удачный вечер и за нашу дружбу, которую не могут разрушить даже приливы и отливы истории.

Все пятеро поднялись и выпили стоя.

Усаживаясь на место, Взлетающий Орел вспомнил слова Виргилия Джонса, сказанные им о К.: Валгалла. Снова принявшись за еду, он почувствовал прикосновение чьей-то руки к своему бедру. Взглянув вниз, он увидел у себя на коленях записку. Осторожно развернув послание графини, он прочитал его:

Ирина и Эльфрида только-только предприняли отважную попытку затеять изящный застольный разговор, когда их надежды сгубили на корню ужасный стук, грохот и бряканье, раздавшиеся за стеной гостиной. Казалось, целая армия кастрюль, жестяных кружек, пустых консервных банок и прочих пустых и звонких объектов посыпалась на пол. Затем ужасный грохот постепенно стих, но его сменил тонкий высокий голос, затянувший молитву не молитву, песню не песню, а какой-то гимн, сопровождаемый ударами в дребезжащий металлический объект, вероятно сковороду. Неразборчивый гимн быстро сменился скандированием. СВО-БО-ДА! СВО-БО-ДА! СВО-БО-ДА! — выкрикивал визгливый голос.

— Это Мунши, — тихо проговорила Ирина и содрогнулась от отвращения.

— Бедная Ирина, какой ужас, — сочувственно заметила Эльфрида.

У Взлетающего Орла снова возникло ощущение, что он стал свидетелем некоего нежеланного вечернего ритуала, проводимого сегодня, и много раз прежде, и терпеливо и уверенно ожидаемого в будущем. Возможно, причиной возникновения такого ощущения было полное отсутствие удивления, что немедленно подтвердили слова графини:

— Мистер Мунши занимает крыло нашего дома, мистер Орел. Не довольствуясь постом городского квартирмейстера и сопряженной с этим постом властью насаждать свои чудаческие эгалитарные взгляды, он считает своим долгом портить нам вечера такими вот хулиганскими демонстрациями. Насколько я понимаю, его цель — довести до нашего сведения нашу принадлежность к классу угнетателей. Мы терпим его выходки: Мунши человек безвредный, даже забавный.

Граф Черкасов встал.

— Прошу простить, — спокойно проговорил он. — Мне нужно ненадолго вас покинуть — пойду посмотрю, в чем дело. Пожалуйста, продолжайте обед без меня.

— Обязательное второе действие не заставило себя ждать, — заметила минутой позже Ирина. — Александр выйдет к нему, и минут пять они будут шумно препираться. Иногда мне кажется, что перед тем как закатить скандал, Мунши для храбрости заглядывает в свой винный погребок. Демагог, черпающий отвагу в нарушении собственных принципов, — не усматриваете ли вы в этом некую поэтическую иронию? — Ирина мелодично рассмеялась.

— Но что он кричит? — спросил Взлетающий Орел.

— Без конца выкрикивает «СВОБОДА», — отвечает Ирина. — При данных обстоятельствах требование курьезное и совершенно безосновательное.

В дверях прозвучал пронзительный и проникающий повсюду глас Мунши.

— Свобода! — продолжал выкрикивать он. — Свобода да разорвет свои оковы!

— Добрый вечер, — произнес голос Александра Черкасова.

— Завтра грядет заря новой эры освобождения, — ответил ему Мунши. — Сегодня закат эры хозяев. И только по этой причине для меня сегодняшний вечер добрый.