Шрифт:
– Граждане, извиняюсь. Проданный товар обратно не принимается. Деньги проверять не отходя от кассы.
Поднялся страшный шум. Борька кричал, что это грабеж и обираловка. Егорка и Васька требовали вернуть им деньги. Юра стоял в стороне и ехидно улыбался.
Миша отстранил Генку, спокойно оглядел кричащих ребят и вынул лотерейные деньги. И когда он их вынул, все замолчали.
Миша пересчитал деньги, ровно тридцать рублей, положил на ступеньки черного хода, придавил камнем, чтобы не унесло ветром, и, повернувшись к ребятам, сказал:
– Мне эти деньги не нужны. Можете взять их обратно. Только вы подумайте: почему Юра и Борька хотят сорвать наш спектакль? Ведь Юра ходил в скаутский клуб, а скауты стоят за буржуев, и они не хотят, чтобы мы имели свой клуб. О Борьке и говорить нечего. Вот… Теперь же, у кого нет совести, пусть сам возьмет свои деньги и рядом положит свой билет.
Миша замолчал, сел на батарею и отвернулся.
Но никто не подошел за деньгами. Ребята сконфуженно переминались. Каждый делал вид, что он и не думал возвращать свой билет.
Тем временем Генка влез на пожарную лестницу и торопливо отвязывал воздушную дорогу.
– Слезай, – закричал Борька, – не смей трогать!
Генка спрыгнул с лестницы и подошел к Борьке:
– Ты чего разоряешься? Думаешь, мы ничего не знаем? Всё знаем: и про подвал, и про ящики!.. Ну, убирайся отсюда!
Борька исподлобья оглядел всех, поднял с земли трос, свернул его и молча пошел со двора.
Глава 27
Тайна
– Что? Растрепал? – ругал Миша Генку. – Эх ты, звонарь!
– А я ему молчать должен? – оправдывался Генка. – Он будет спектакль срывать, а я ему должен молчать?
Ребята сидели у Славы. Квартира у него большая, светлая. На полу – ковры. Над столом – красивый абажур. На диване – маленькие пестрые подушки.
Генка сидел на круглом вращающемся стуле перед пианино и рассматривал обложки нотных тетрадей. Он чувствовал себя виноватым и, чтобы скрыть это, был неестественно оживлен и болтал без умолку.
– «Паганини»… – прочитал он. – Что это за Паганини такой?
– Это знаменитый скрипач, – объяснил Слава. – Ему враги перед концертом оборвали струны на скрипке, но он сыграл на одной струне, и никто этого не заметил.
– Подумаешь! – сказал Генка. – У отца на паровозе ездил кочегар Панфилов. Так он на бутылках играет что хочешь. Попробовал бы твой Паганини на бутылке сыграть.
– Что с тобой говорить! – рассердился Слава. – Ты ничего в музыке не понимаешь…
– Разве мне разговаривать запрещено? – Генка, оттолкнувшись от пианино, сделал несколько оборотов на вращающемся стуле.
– Знаешь, Генка, – мрачно произнес Миша, – нужно думать, что говоришь. Если бы ты думал, то не разболтал бы Борьке о ящиках.
– Тем более что ничего в этих ящиках нет, – вставил Слава.
– Нет, есть, – возразил Генка. – Там нитки.
– Почему ты так уверен, что там нитки?
– Уверен, и всё! – тряхнул вихрами Генка.
– Ты вечно болтаешь, чего не знаешь! – сказал Миша. – Там вовсе другое.
– Что?
– Ага, так я тебе и сказал! Чтобы ты снова раззвонил!
– Ей-богу! – Генка приложил руки к груди. – Чтоб мне не встать с этого места! Чтоб…
– Хоть до утра божись, – перебил его Миша, – все равно ничего не скажу. Потому что ты всегда звонарем был, звонарем и остался.
– Но я ведь не разболтал, – сказал Слава, – значит, мне ты можешь рассказать.
– Ничего я вам не скажу! – сердито ответил Миша. – Я вижу, вам нельзя доверить серьезное дело.
Некоторое время мальчики сидели молча, дуясь друг на друга, потом Слава сказал:
– Все же нечестно скрывать. Мы все трое лазили в подвал, – значит, между нами не должно быть секретов.
– Я разве знал? – заговорил Генка, обращаясь к Славе. – Я думал: ящики, ну и ящики… Ведь меня Миша не предупредил. Сам что-то скрывает, а другие виноваты.
Миша молчал. Он сознавал, что не совсем прав. Надо было предупредить Генку. И вообще он поступил не по-товарищески. Он должен был поделиться с ребятами своими подозрениями. Но… тогда как же кортик? И о кортике рассказать? Конечно, они ребята надежные, не выдадут, и Генка не разболтает, когда будет все знать. Но рассказать о кортике?.. А если так: о Филине и о Никитском рассказать, а о кортике пока не говорить, а там видно будет… Может, и о кортике рассказать… ведь один он ничего не сделает.