Только мешал Шмаков Петр. Не потому, что он оттирал меня плечом, – я сам могу оттереть кого угодно. А потому, что Шмакову никто, кроме Зои, не нравился, значит, его чувство было глубже моего. И я не хотел мешать его глубокому чувству.

Сейчас Шмаков тоже стоял у прилавка, оттирал всех плечом и разговаривал с Зоей. На покупателей Зоя не обращала внимания. Надо войти и в ее положение – не очень-то приятно смотреть на чужие рваные носки. Есть субъекты, которые совсем не считаются с тем, что их обслуживает девушка. Конечно, всякая работа почетна. Но будь я директором магазина, я бы на продажу всего мужского ставил продавцов-мужчин, на продажу женского – женщин.

– Ты что такой серьезный? – спросил меня Шмаков насмешливо.

Так он обычно разговаривает со мной при девушках, хочет показать девушкам, что он взрослый, а я подросток. Остолоп. Терпеть не могу эти его штуки. И я ответил:

– Шмаков, не будь остолопом.

Но если говорить честно, меня обрадовала встреча со Шмаковым. Шмаков действует больше плечами, чем головой, но он никогда не втравлял меня в спекуляции. И, как верный друг, предупредил меня, что Игорь и Костя деляги. Но я ему не сказал, что он оказался прав, – я знал, что он ответит: «А кого предупреждали?!»

Зоя стояла за прилавком, высокая полная девушка с пушистыми волосами. Когда она проходит по двору, слесари-водопроводчики смотрят ей вслед – так она им нравится. Красивая, ничего не скажешь. Шмаков Петр стоит как истукан и глаз с нее не сводит. А что такого?

Другое дело на катке... Что-то появляется в девочке новое, таинственное, волнующее, щеки раскраснелись, глаза блестят. И когда катаешься с ней за руки или зашнуровываешь ботинки, чувствуешь себя мужчиной, тем более что надо охранять ее от хулиганов. А Шмаков даже у прилавка стоит как истукан, с места его не сдвинешь. И я пошел по магазину один.

Я бродил по магазину, любовался новыми моторными лодками и думал о Веэне. Он спросит, почему я не хочу больше иметь с ним дела. А я отвечу: не желаю участвовать в объегоривании старух. Не желаю.

Но когда я явился к Веэну, он спросил меня совсем о другом:

– Как ты себя чувствуешь после вчерашнего?

Я не сразу сообразил, о чем он спрашивает. Потом сообразил:

– Все прошло.

– Неудобно отставать от товарищей, – продолжал Веэн. – Тебе простительно, Косте непростительно – спортсмен, боксер. Нельзя пить – значит, нельзя. Так ведь?

– Так.

А что я мог ответить? Боксеру действительно пить нельзя.

– Игорь сбивает Костю, – продолжал Веэн. – Странный парень, а мог бы, не лишен вкуса.

На Веэне был вязаный джемпер и белая рубашка. Он был еще строен и спортивен для своих лет.

– Игорь торопится, суетится, поступает часто необдуманно. Вот эта нэцкэ. – Веэн протянул руку к шкафу и снял с полки фигурку музыкантов, ту, что мы купили с Костей у старухи. – Игорь заверил, что нашел оригинал, – оказалась копия. И Костя хорош! Я ему велел сначала оценить – он не послушался. Впрочем, каждый может ошибиться, так ведь?

– Так.

А что я мог ответить? Действительно, каждый может ошибиться.

– Потеряю на этой афере пять рублей, а то и все десять. У тебя с собой паспорт?

– С собой.

– Попрошу тебя, сдай эту нэцкэ в антикварный. Дадут десять рублей – хорошо, пять – все равно оставишь.

– Ладно.

– Потом съездишь с Костей в одно место.

– Хорошо.

– Понравился тебе Костя?

– Мы еще мало знакомы.

– Костя славный мальчик, но у него сложный характер. Этому есть причины, со временем ты их узнаешь. А пока я бы хотел, чтобы вы подружились.

– Если он не против.

– Я думаю, ты способен расположить его к себе, – не спуская с меня пристального взгляда, продолжал Веэн. – Он кажется угрюмым, но у него доброе, отзывчивое сердце.

Что я мог сказать? Костя показался мне грубияном, но я мог и ошибиться. Я-то думал, что он надул старуху, а выходит, старуха надула его – уверяла, что это подлинник.

Ужасно быть таким подозрительным. А все Шмаков – он внушил мне подозрительность.

– У Кости не родной отец, а отчим, – сказал Веэн многозначительно.

Не у одного Кости отчим, ничего в этом особенного нет. Но теперь мне стала ясна холодность Кости в разговоре с отцом, то есть на самом деле с отчимом.

– Костя этого не знает и не должен знать, – сказал Веэн.

Это уже придавало делу некоторую таинственность. Но почему от Кости скрывают правду? Отец у человека – тот, кто его воспитал.

– А зачем это скрывать? – сказал я. – Отец у человека – тот, кто его воспитал.

– Отец Кости погиб при особенных обстоятельствах, Костю пришлось записать на отчима.