Ведь если я уйду, это, наверное, опять навсегда. Она поймала себя на том, что подумала именно так: опять навсегда; и то, что любое из двух этих слов исключало другое, почему-то ее немного успокоило. Но все равно. Даже разговор прервался. Она напряженно сидела на своем всегдашнем месте, набираясь сил для того, чтобы наконец придумать какие-то прощальные слова и подняться. И ничего не приходило в голову. А Симагин каким-то образом ухитрился еще не съесть свой бутер – хотя делил он снедь ровно пополам, она обратила внимание – и теперь спокойно шевелил челюстями.

– Ась, – произнес он, не дожевав, – ты не стесняйся. Если хочешь перекурить – ради Бога.

И придвинул ей блюдце вместо пепельницы.

Она едва не засмеялась от облегчения. Ну дура дурой, все уловки с этим Симагиным забыла. Ведь, действительно, можно еще перекурить и не вставать целых пять минут. Симагин, лапонька, какая же ты умница… И как хорошо, как естественно теперь объясняется то, что она сидела будто аршин проглотив – конечно, просто-напросто хотела курить, но не решалась в некурящей квартире. Стараясь все делать очень спокойно и неторопливо, она достала из сумочки поганые сигареты и зажигалку и с удовольствием затянулась. Первая сигарета на дню – это вообще всегда сказка.

А тем временем и Симагин покончил с трапезой и, чуть улыбаясь глазами, уставился на нее.

– У тебя крошка прилипла, – сказала Ася и мизинцем ткнула в свой собственный подбородок.

– Спасибо, – сказал Симагин, смахивая крошку. И тут же добавил, улыбнувшись уже по-настоящему: – "У вас ус отклеился". – "Спасыбо…"

Ася засмеялась. Ей было удивительно хорошо. И только очень не хотелось уходить.

– Значит, так, – сказал Симагин. – Я ничего не забыл и сегодня же займусь делом. Думаю, что все будет в порядке, и уж, конечно, раньше чем через несколько месяцев, на которые тебе намекал капитанчик-регистратор.

– Ох, Андрей, – проговорила Ася, – ты уж лучше не обещай ничего. А я и ждать не буду ничего. Когда получится – тогда и получится. Если вообще.

– Получится, Ася, получится. Тебе звонить с докладами, как дело продвигается, или только представить заключительный рапорт?

Вот оно, подумала Ася, снова на миг теряя дыхание. Со вчерашнего вечера она много раз задавала себе похожий вопрос. Но тот ответ, который раз за разом, сам собою, выкатывался ей на язык, был настолько удивителен, что она не решалась даже мысленно произнести его, уверенная, что это наваждение… а вот теперь надо было наконец произнести, и даже не мысленно, а вслух. Некуда деваться. Она медленно затянулась, держа сигарету у самых губ – так, чтобы Симагину не видно было ее лица. И сдалась.

– Звони почаще, – едва слышно сказала она.

– Хорошо, – ответил Симагин после едва уловимой паузы. – Хорошо. Бу зде, – опять улыбнулся. – Телефон у тебя не сменился? Мне, извини, Антон его дал еще тогда… когда вам поставили.

Опять – вот оно. Вот и Симагин произнес фразу, сутью которой было признание того, что они с Асей отнюдь не вчера познакомились.

– Нет. Запиши, – поспешно ответила Ася. – Чем искать старые записные книжки, лучше…

– Я помню, – прервав ее лепет, уже без тени улыбки сказал Симагин.

С перепугу она ткнула в блюдце недокуренную сигарету; размяла ее, размолотила в коричневую, издыхающую дымом труху. Почти вскочила. Симагин, ни слова не говоря, тоже поднялся. Цок-цок-цок по линолеуму коридора – это она. Шлеп-шлеп в своих шлепанцах – он. Уже у двери она обернулась:

– А ты не идешь в институт сегодня?

Он смотрел ей в глаза серьезно и спокойно и, казалось, все понимал.

– Я давно ушел из института, Ася, – ответил он. – Но это совсем другая история. Потом.

Неожиданное сочувствие, как к родному, болезненно ткнуло душу. Видно, и его жизнь не щадила. И наука, видно, изменила ему… как я. Эх, Симагин, Симагин. Ну почему мы все такие несчастные?

– Значит, жду звонка, – сказала она, опять никак не находя сил, чтобы протянуть руку к защелке замка и открыть дверь. Было такое чувство, будто снаружи пустота, вакуум, и стоит лишь нарушить герметичность – воющий поток воздуха высосет ее отсюда навечно. Смущенно улыбнулась: – После восьми я обычно дома. Сижу и жду звонка.

– Может, я действительно позвоню уже сегодня. А рабочий у тебя тоже прежний?

– Да, – сказала она и сразу снова вспомнила, как назойливо и жалко звонил он ей на работу после возвращения из Москвы и ей хотелось его убить. Теперь ей хотелось убить себя. – Тоже помнишь?

– Тоже помню.

Она даже не знала, что ответить. Будто ни в чем не бывало уронить идиотское "Надо же" или "Ну, я пошла" – было бы бестактно, грубо, подло даже; она совсем не то хотела бы ему сказать. Но ответить ему в тон – было нечем. Пока нечем. Лихорадочно она дергала то за одно слово, то за другое, но цепочка ответа не выдергивалась. Тогда она порывисто поднялась на цыпочки – щуплый-то он щуплый, но выше ее почти на голову! – и, покраснев, как девчонка минувшей эпохи, поцеловала его в подбородок. А потом опрометью бросилась вон. Потому что боялась, что он ее задержит, может, после поцелуя – даже обнимет. И боялась, что он даже после поцелуя – все равно ее не задержит. И не могла понять, чего боялась больше.