— Слоны — мои друзья, — приветствовал стража Клюев. — Как здоровье, Сережа?

Здоровье «шкафа» Сережи оказалось в полном порядке.

Внутри небольшого помещения царили роскошь — достаточно, впрочем, сдержанная, не бьющая в глаза — комфорт, уют. И хозяин, Влад Рогунов, присутствовал.

— Вот, нам повезло, Николаич, — сказал Клюев, — можем лицезреть личность незаурядную. Он здесь появляется столь же редко, как красное солнышко в осеннем Альбионе.

Влад стоял за стойкой рядом с барменом и взбивал для кого-то из очень хороших или очень нужных знакомых коктейль. На Рогунове был ослепительно белый пиджак и белая сорочка с черным шелковым галстуком-«бабочкой». Бирюкову показалось, что Рогунов походит на знаменитого телетезку больше, чем это описывал Клюев. За столиком в зале сидели всего четверо посетителей, да у стойки бара крутилась на табуретке дама — именно для нее Влад и взбивал коктейль. Шелковый пиджак, золотая цепочка на шее, перстенек с рубином размером чуть ли не с голубиное яйцо, изысканная прическа, лайковые брючки в обтяжку. Может быть, валютная путана, может быть, бухгалтер СП, может быть, жена или любовница коммерческого директора этого самого СП. На вид даме было около тридцати, она рассказывала Владу о своих взаимоотношениях с особью мужского пола, изъясняясь на местном диалекте:

— А я ему и говорю: «Ну и шо?!» А он на меня смотрит, как тот баран. А я говорю: «Чем ты докажешь, шо это я взяла, а не хто-то другой?»

Влад не узнал — во всяком случае, в течение ближайших пяти минут — доказал ли смотревший, как баран, индивидуум участие дамы в процессе экспроприации или отчуждения собственности, потому что Влад увидел Клюева.

— Женя! Какая честь для нашего скромного заведения! Приятно видеть тебя с товарищем, приятно знать, что хоть кто-то из старых друзей помнит Влада, иначе бы мой кабачок давно прогорел.

— Ладно тебе плакаться, — по-свойски сказал Клюев, подавая Владу руку через стойку.

Он-то знал, что часа через два здесь от «старых друзей» протолкнуться нельзя будет, и дым табачный сгустится настолько, что его ножом резать можно будет.

— Тебе как всегда? — совсем по-листьевски улыбнулся Влад из-под усов. — Ты, как Делон, не пьешь одеколон?

— Именно. Два двойных «бургона». Польско-венгерского производства.

— Ай, как ты меня обижаешь! Ай, как ты меня уже обидел! — хитровато-грустно улыбаясь, балагурил Влад. При этом он споро завершил приготовление коктейля для лайково-шелковой дамы, отмерил по две порции виски для Клюева с Бирюковым, велел бармену подать жареных орешков и включил телевизор — «Сони» с огромным экраном. Телевизор сразу заговорил: «Шоу гоу он», — представление продолжается. Несравненный певец и знаменитый педрила Фредди запрокидывал голову, размахивал микрофоном, зажмуривался, потом сверкал карими, горящими, словно уголья, глазами — страдал, одним словом.

— Ты представляешь, — сказал Влад, обращаясь к шелково-лайковой даме, но с явным расчетом на то, что его будут слышать и остальные посетители, — этот жопошник после смерти оставил своей бабе двадцать семь миллионов. Фунтов стерлингов. Это потяжелее, чем «баксы», не говоря уже об очень легких «деревянных».

— Реакция дамы на сообщение Влада оставалась невыясненной — по той простой причине, что не успела последовать. Да и конец фразы Влада о «деревянных» потонул в грохоте, треске, звоне.

«Шкаф» Сережа, выбив своими центнерными телесами входную дверь, частично сломав ее, наполовину снеся с петель, рассеивая по мягкому войлочному покрытию пола осколки стекла и деревянные обломки, рухнул у самой стойки бара. Ему еще повезло — голова незадачливого вышибалы избежала столкновения с ножкой табурета — толстым стальным стержнем, покрытым никелем.

Грохот был настолько сильным, а разрушения столь впечатляющи, что Клюеву в первый момент показалось, будто в дверь с улицы пальнули из гранатомета.

Впрочем, могло случиться и такое, как он понял уже в следующее мгновение — в помещение ввалилась куча почти одинаково одетых — словно это была их униформа — кавказцев: кожаные куртки, спортивные костюмы, кроссовки. Двух мнений ни у кого из находившихся в баре возникнуть не могло: «наезд», наглый, дерзкий, совершаемый почти что средь бела дня, в центре города. Лицо Влада мгновенно стало неотличимым по цвету от его белоснежного пиджака. Дама, тонко взвизгнув, в долю секунды оказалась в углу под телевизором, с экрана которого извращенец Фредди истерически извещал всех, что шоу, мол, гоу, он.

Да уж, шоу, ни отнять, ни прибавить. Сережа, надо отдать ему должное, не собирался слишком долго отдыхать на полу, он довольно ловко для его комплекции откатился в сторону и вскочил на ноги. Но постоянно пребывать в вертикальном положении в этот теплый апрельский вечер ему было не суждено. Не успел он сделать шаг навстречу непрошенным гостям, как схлопотал мощный удар ногой в живот. На сей раз он уже положил свою коротко стриженную светловолосую голову к самым ногам лайково-шелковой дамы, вызвав еще один истерический вскрик.

Но и обидчик его не удержался на ногах: Клюев, немного подпрыгнув, залепил ему настолько мощный круговой удар ногой в голову, что он улетел в тот же угол, что и вышибала. Выглядел он намного менее живым, чем Сережа, а уж тот-то был на удивление хмур и неподвижен.

С Бирюкова в момент слетело оцепенение, он ощутил острый укол ревности — надо же! Клюев! Такой тоби-маваши-гери! Одним прыжком Бирюков преодолел расстояние до группки кавказцев, нырком ушел от встречного удара и уменьшил численность противника еще на одну боеспособную единицу, сломав мощным маваши-учи челюсть невысокому коренастому рыжеватому типу. Совсем как в «Иметь и не иметь» Хемингуэя: «Я врезал ему в челюсть и почувствовал, как она подалась под рукой, словно мешок с орехами.» Застывшие зрители такой хруст и услышали, будто кто кувалдой раскрошил с десяток орехов. Затем Бирюков лихо крутанул свой коронный ура-маваши, и еще один кавказец свалился, словно кегля — Бирюков попал ему пяткой выше и сзади уха, поближе к затылку.