Борис Альтшуль, или Большой Боб, как его называли в определенных кругах, пребывал в мрачном настроении. Что-то происходило в последнее время.

Беспокоил его давний друг-недруг Мудров. Боб за глаза называл его Мудловым. Познакомились они двенадцать лет назад, еще при правлении бровастого генсека. Боб тогда только силу набирал, прищучивая завмагов, барменов, заведующих «пивными точками». Лохи отдавали Бобу Бобово без особых душевных переживаний, потому что таксу он установил почти щадящую — любая «пивная королева» за пару дней закрывала финансовую брешь в своем бизнесе, которую пробивал Боб за целый месяц. То есть, в месяц она только два дня работала на Боба. Конечно, ей приходилось еще несколько дней работать на свое начальство, на БХСС, всякие инспекции, но у нее оставалось более двух третьих от наворованного — Боб это знал. Он сам три года в торговле прокрутился. Хорошие были годы, судьбоносные, если уж на то пошло.

Начал он с рубщика мяса. Подвал, колода, тяжелый топор-тупица, цинковый желоб, по которому в его подземелье туши спускали, лифт, на котором мясо в торговый зал поднимали — вот и весь его мир. За несколько месяцев он наловчился делать то, чего другие рубщики за годы не могли освоить. Физическая подготовка много значила, сохранилась, никуда не пропала бычья сила, координация, выносливость. Не те качества, конечно, что в двадцать пять лет были, но все же... Рубщиков учат орудовать тупицей, заставляя колоть вдоль спичку, положенную на колоду. Одну спичку — тюк! Другую — тюк! Боб сколько угодно спичек мог расколоть. Надо очень точно попадать в одно и то же место, иначе половина мерзлой туши в крошево превратится, пока разрубишь ее на куски. Куски тоже с большой изобретательностью надо вырубывать, чтобы наверх, в зал к лопуху-покупателю поменьше мяса уходило, побольше жил, костей и жира, чтобы вместе с первым сортом в одном куске обязательно присутствовал третий.

Конечно, значительная часть «навара» создавалась там, наверху.

Спиленные гири, хитрая «химия» с весами, тяжелая оберточная бумага — много способов существует, чтобы чинно-благородно у покупателя изъять процентов десять-двадцать из суммы покупки и отправить в свой карман.

Присматривался Боб, всему на лету учился. Заведующий, Семен Михайлович Гурвиц, поднял его в прямом и в переносном смысле — из подвала в кабинет, из рубщиков в замы. Совсем неплохо зажил Боб на исходе четвертого десятка своего земного существования. Он только догадывался раньше, что можно именно жить, а не влачить существование, что он делал раньше, вкалывая, как последний фраер. Жалкая спортивная стипендия, потом прибавка к нищенскому окладу тренера в двадцать-тридцать целковых за «квадрат» мастерской. А теперь он за три дня имел столько, сколько раньше за месяц. Расходы и запросы, естественно, иные теперь стали, приоделся Боб, «Жигуленок» новенький в новеньком кооперативном гараже как-то по-волшебному образовался, девки молодые любить его стали.

И понесло, понесло Боба с Семеном, пьянки через день да каждый день — не дрянь местного разлива, естественно, хлестали, а благородную водку из бутылок с редкими тогда винтовыми пробками, с надписью на этикетке «Мэйд ин ЮССАР», на экспорт идущую или для наших, за границей работающих, как утверждал Семен. Еще они коньячок пили.

Вот среди пьянок он и отбил у Семена пассию. Если по справедливости рассуждать, она сама от него отбилась, от Семена. Семену тогда за сорок уже было, а «зеркальной болезнью» он уже лет пятнадцать как страдал, брюхо огромное, рыхлое, три подбородка, прыщи какие-то на щеках. И потел Семен вдобавок ко всему постоянно. Так что бабы, скорее всего, на его деньги только и клевали. Как и Беллочка. Молодая девка, лет двадцати с небольшим, а спала с мешком, набитым дерьмом и деньгами.

А Боб тогда в формяге еще был, на нынешнюю толщину сверхмерную — никакого намека. Центнер мышц, алкоголем еще не разъеденных. Потенция — куда там жеребцам историческим вроде Казановы или Потемкина с Разумовскими. Белла на него смотрела, как мышь смотрит на кусок сыра. Чего ж тут удивительного — в мужике за километр сексуальная мощь чувствуется. Короче, во время четвертой или пятой встречи они бурно совокупились. Потом пошло-поехало. Осторожничали, конечно, от Семена скрывались. Да ведь шила в мешке не утаишь.

Ох и люто на него Семен стал смотреть! Боб сразу понял, что пора от благодетеля сматываться. У Гурвица все везде схвачено, он мог сдать Боба со всеми потрохами в момент упрятать на несколько лет в «зону».

И ушел Боб, хотя и жалел, конечно, на первых порах. Но потом решил, что на Семене свет клином не сошелся, он и сам кое-что за три года стал из себя представлять, связями немного оброс, опыт приобрел. Но потом выяснилось, что жалел Боб не зря. В один торг сунулся, в другой — не нужен нигде. Вот она, спайка торгашевская. Во всем миллионном городе не нашел бывший спортсмен Альтшуль работы по вновь приобретенной специальности.

Что ему делать оставалось? На большую дорогу выходить? А почему бы и нет? Он с них, с бывших хороших знакомых, что потом, когда он с Гурвицем поцапался, морды при встрече воротили, и начал. Припугнул слегка — опять заулыбались, наворованным делиться стали. Ясное дело — не ментам же жаловаться, не зарплату же он у них отнимал.

Потом он подпольный бордель открыл. Тут уж фантазию, выдумку надо проявлять было. В те времена существовали уже, конечно, валютные путаны и сутенеры при них кормились, как положено. Но до размаха периода «поздней перестройки» было ой как далеко. А Боб путан заставил в одном направлении работать — иностранцев обслуживать, студентов нефтедолларовых стран в основном. Доллар по официальному курсу тогда шестьдесят копеек стоил, а по неофициальному, «чернорыночному» — раз в десять больше. Дело-то не в цене даже, а в том, что и тогда «зеленый» можно было заставить работать на себя, «крутиться».

Совсем Боб разошелся тогда. Мало ему показалось «честно», то есть, путаной в постели заработанного, он еще и клиентов шантажировать стал, некоторых его подручные просто грабили. Схема простая: застает «на хате» якобы кавалер свою подружку с хахалем. Подружке в морду: «Ах ты сука! С кем изменяешь — с черножопым!» Хахаля — к стенке. «Кто такой, падла? Своих не хватает, наших телок трахаешь?! А ты знаешь, что можешь из Союза за это в двадцать четыре часа вылететь?»

Иностранцы знали, что могут и вылететь, что с так называемыми правоохранительными органами лучше и не связываться, посему безропотно отдавали «хлопцам» Бори Альтшуля всю имевшуюся наличность, а если «хлопцам» денег казалось мало, они могли сорвать с жертвы медальон золотой или перстенек заработать.