Автомобиль, рассекая плотный, еще более сгустившийся перед грозой степной воздух, мчался по грунтовой дороге.

— Все, — удовлетворенно сказал Бирюков, — американско-канадская, она же российско-украинская граница осталась позади. Как это мы ее не заметили, а?

— Это все из-за того, что она прозрачная, — хмыкнув, Клюев по-прежнему сосредоточенно глядел вперед. — Уже, наверное, километра три по сопредельной Хохляндии проехали... Как там наш пассажир, Костя?

Пассажир, плотный мужчина лет сорока, одетый в рубашку с коротким рукавом, в свободные широкие брюки, крепко спал на заднем сиденье.

— В кондиции пассажир, — Ненашев пододвинулся к спящему мужчине и пощупал пульс на сонной артерии. — Часов пять еще наверняка продрыхнет.

— Вот и ладушки, — кивнул Клюев, — тиха украинская ночь, таможенники дрыхнут, менты тоже, а для вертолетов у них «горючки» нет, поскольку энергетический кризис.

Где-то далеко впереди молния, ветвясь, воткнулась в землю, отчего степь осветилась дивным голубоватым светом.

— Хорошо, Василий Васильевич, значит, говорить вы не желаете? В таком случае вы умрете. Но как герою мы вам умеретьне дадим — будете по-прежнему очень крепко связаны,прикреплены вот к этому дивану, который при всем вашем желании не сможете сдвинуть с места. День будет проходить за днем, искать вас здесь вряд ли кто додумается. Ведь мы не в России, Василий Васильевич.

— А где же мы? — голос Павленко звучал хрипло, но непонятно было, пугает он кого-то или сам боится.

— О-о, все вам расскажи и покажи. Может быть, в Грузии, а может быть, в Молдавии. Допустим, что я и сам толком не знаю. Итак, двигаться вы не сможете совсем, кричать — тоже. Что вы сможете? Писать и какать в штанишки. Таким вас здесь и найдут — через полгода, когда вернутся хозяева квартиры. Хотя вам может и повезти — в случае, если сюда заберутся воры. Случайность может вас спасти, шанс у вас есть,но мизерный, надо признать.

— Вы за это ответите, — хмуро произнес Павленко.

— Перед кем, Василий Васильевич? Вы же сами не верите в то, что говорите. А ведь вы можете спастись. Для этого, как я уже говорил, требуется совсем немного: рассказать, каким образом вы расхищали армейское имущество, как продавали оружие в Чечню, кто были ваши сообщники. Учтите, что у нас есть достаточно много сведений о вас.

— Чего же, в таком случае, вам еще надо?

— Подтверждения, Василии Васильевич, подтверждения и чистосердечного признания — письменного и устного. А сейчас мы вам дадим укольчик. Спать вы после этого не сможете, это я вам гарантирую. Вы почти сутки проспали уже, да и после у вас времени предостаточно будет, чтобы отоспаться — если вы будете чувствовать себя достаточно комфортно, конечно.

... Этот тип, похоже, знал, о чем говорит и что делает. Какой там сон — через полчаса Павленко охватило чувство страха, невыносимой тоски, отчаяния. Он закричал бы, если бы не кляп-повязка. Профессионально, гады, закрепили, как ни верти головой, как ни трись подбородком, все равно ее не стащить. Крупные слезы текли из глаз и исчезали, впитываясь в ткань повязки.

До чего же все безнадежно, он так и умрет здесь. Глупо умирать здесь, глупо умирать за кого-то. Если он даже что-то расскажет или напишет, это не может служить доказательством в суде, он знает. Откуда-то из глубины подавленного сознания кто-то словно пытался докричаться: «Не делай этого, не смей!» Но голос заглушали новые волны тревоги, отчаяния, накатывающие неумолимо, заставляющие плакать, мычать и дергаться.

Утром опять появились эти трое.

Один из них снял повязку и спросил Павленко:

— Вы согласны сделать то, о чем мы вас просим?

Непонятно почему, но Павленко помотал головой.

— Хорошо, еще укольчик.

К вечеру Павленко чувствовал себя гораздо хуже, чем алкаш с большого «бодуна». Он панически боялся приближающейся смерти, он знал, что мучения его будут еще более ужасны, нежели в предыдущую ночь. Он страстно желал хоть на минуту забыться сном, не получалось. Только кошмары какие-то возникали — четко, словно галлюцинации. Кто-то что-то проделывал с его женой, детьми, непонятно что, но ясно нечто страшное, неестественно страшное. Кто-то распиливал его самого на части, вынимал мозг из черепа, мял его, отчего Павленко становилось безмерно тоскливо и в то же время стыдно...

... Яркий свет, вспыхнувший в помещении, заставил его зажмуриться.

Лицо, ненавистное, пугающее и в то же время очень желанное, словно он столько лет стремился увидеть вновь это лицо.

— Как мы себя чувствуем? — прозвучал голос. Ах, как он ненавидел — любил этот голос. — Еще укольчик, да?

Павленко энергично замотал головой.

Человек ослабил повязку-кляп.

— Я все сделаю, как вы скажете, — Павленко вспыхнул, словно ребенок, — я все сделаю, я все сделаю.

Бирюков уже целую вечность не был в Москве. То есть, был-то он в конце восьмидесятых годов, но за прошедшие пять лет не город — мир изменился.

Из автомата у Курского вокзала Клюев позвонил своему знакомому Беклемишеву, благо тот еще не выбрался из дома.

— Старик, приветствую тебя, желаю видеть сию же минуту, — сказал Клюев.

— У меня те же мысли и пожелания, — пробасила трубка. — Где ты?

— На площади перед Курским вокзалом. Со мной еще двое ребят.