Он поклонился и направился к двери.

Но прежде чем Колон закрыл за собой дверь, он услышал голос Фонсеки: «Мне думается, господин мой епископ, нам не стоит терять время на подобные пустяки. Совершенно ясно, что нас собрали понапрасну. К счастью, мы вовремя это выяснили».

Гордость поддерживала Колона до тех пор, пока взгляды упирались в его спину, но не секундой больше.

Как только двери зала заседаний захлопнулись, голова его поникла, спина согнулась под свалившейся на него непосильной ношей, и, ослеплённый обидой и злобой, Колон, волоча ноги, еле доплёлся до скамьи у стены.

Два пажа шептались в углу. Охранник застыл у дверей. Они не обращали на него ни малейшего внимания, а кроме них, в полутёмной приёмной не было ни души. Никто не видел его жестокого поражения. И оставался он в приёмной не потому, что в нём ещё теплилась надежда на успех. Просто не мог уйти, не объяснившись с Сантанхелем.

Глубоко задумавшись, он не замечал бега времени. И вздрогнул от неожиданности, когда раскрылись двери, выпуская из зала заседаний членов комиссии. Ему показалось, что не прошло и пяти минут, как он вышел в приёмную. На самом же деле комиссии потребовалось полчаса, чтобы прийти к единому мнению.

Талавера шёл первым, за ним — Мальдонадо и Ресенде.

Инстинктивно Колон встал. Их взгляды, привлечённые его движением, тут же скользнули в сторону, едва они увидели, кто поднимается со скамьи.

Четвёртым показался Деса с низко опущенной головой. Деса, который верил ему, которого он убедил в своей правоте, который защищал его перед владыками Испании. Деса тоже увидел его и тоже прошёл, не сказав ни слова, не подав ни знака, из которых он мог бы понять, принимают ли его за бесчестного шарлатана, не останавливающегося ни перед какой низостью.

Фонсека не удостоил Колона и взгляда, оживлённо беседуя о чём-то с одним из доминиканцев, и Колон уже проклинал себя за то, что сразу же не покинул приёмную, а остался, подвергаясь новым унижениям.

Наконец появился Сантанхель, молча шагающий рядом с Кинтанильей. По телу Колона пробежала дрожь. Неужели и этот верный друг, которому он стольким обязан, покинет его? Но нет, Сантанхель, заметив Колона, прямиком направился к нему. На лице его отражалась тревога. Он тяжело вздохнул и покачал седой головой, прежде чем заговорить.

— Пока не могу обещать вам ничего хорошего, мой дорогой Кристобаль.

Но всё ещё можно поправить. Мы должны приложить все силы, чтобы вернуть карту.

— Спасибо и за то, что вы хоть верите в её существование. Другие-то сразу решили, что карты никогда и не было. Эти господа… Рука Сантанхеля легла на его плечо.

— Чем дольше я живу, дорогой Кристобаль, тем больше убеждаюсь, сколь мало в человеке милосердия.

— Тогда мне всё ясно. Комиссия приняла меня за шарлатана, а предложение моё, как искренне полагает Фонсека, — за сплошной обман.

— Поменьше думайте об этом наглом священнике, да и вообще постарайтесь успокоиться. Сегодня я загляну к вам. А теперь идите.

Он похлопал Колона по плечу, чтобы подбодрить, но едва ли вдохнул в него хоть каплю надежды. Домой тот ушёл в отчаянии, потрясённый совершившимся.

С трудом преодолевая каждую ступеньку, он поднялся по лестнице, открыл дверь и оцепенел, увидев Беатрис, сидящую у стола.

Она метнулась ему навстречу; чёрная, обшитая кружевами мантилья осталась на спинке стула.

— Я не могла не прийти, Кристобаль. Хотела дождаться тебя и сразу узнать обо всём. Я не находила себе места от волнения. Ты победил, дорогой мой?! Я знаю, что ты победил!

Он шагнул к окну, и Беатрис увидела, как печально его лицо. В ужасе она отшатнулась.

— Кристобаль!

Улыбка его более всего напоминала гримасу боли. Он усадил её на стул, сам опустился перед ней на колени, уткнулся лицом в её платье.

— Всё кончено, — простонал он. — Я лишился всего: надежды, доверия, собственной чести. До наступления вечера королю и королеве доложат, что я обыкновенный лгун и обманщик. Если они проявят милосердие, мне просто прикажут покинуть Испанию, если же король Фердинанд решит, что я должен расплатиться за жалкие гроши, которые выдавались мне, меня бросят в тюрьму.

Руки её нежно гладили Колона по волосам. Наконец он поднял голову, посмотрел на Беатрис.

— Меня ограбили.

— Ограбили? — От внезапно нахлынувшего страха Беатрис осипла. — Что? Что у тебя украли?

— Всё! — Он поднялся. — Всё, кроме жизни. Оставили только отчаяние и стыд, которые будут меня преследовать до последнего часа. У меня украли оружие, которым я мог сокрушить этих твердолобых учёных из Сала-манки, этих священников, которые не видят дальше собственного носа.