Внезапно Горбодюк заговорил:

— Юноша! Ты очень похож на своего отца. Мы с ним множество раз вместе сражались и пировали. Пусть же он славно пирует в Замке Воителей — сегодня и во веки веков!

Эй воспринял бы подобное пожелание со смешанным чувством, а он был такой человек, который всегда высказывал свои чувства, говорил то, что думал.

— Прими мою благодарность, Горбодюк. Я знаю, ты желаешь моему отцу только добра. Пусть же его дух вечно блаженствует в благословенных садах на небесах, куда войдут только праведные!

Горбодюк неожиданно закашлялся — и, по всей видимости, немного нарочито, только для того, чтобы не обращать внимания на наглость молодого выскочки, который осмеливается поправлять его в его же собственном доме.

Но Номис не собирался упускать своего шанса. Придворный колдун в развевающемся белом балахоне выступил вперед — пока расхворавшийся король не мог ему помешать, окруженный заботами преданных слуг.

Номис не заговорил непосредственно с Мэттом, однако встал прямо напротив него в центре зала и обратился ко всем присутствующим:

— О лорды королевства! Неужели вы можете спокойно стоять и слушать, как попирают богов, которых почитали ваши предки?

Похоже было на то, что большинство лордов как раз это и собирались делать. Возможно, они не были уверены в том, что богов «попрали», а может быть, не были уверены в самих богах. Некоторые что-то пробормотали в ответ, но вполголоса, да так тихо, что слов было не разобрать.

Мэтт, нервы которого были натянуты до предела, решил не оставлять этот выпад без внимания.

— Я не хотел никого оскорбить, — отчетливо произнес он. Слова примирения не успели еще слететь с его губ, а Мэтт уже понял, что сделал ошибку. Он сказал это слишком мягко, и слова эти были слишком похожи на извинение. Настоящий Эй никогда бы гак не сказал. Номис фыркнул, не скрывая удовольствия, а некоторые вельможи взглянули на Мэтта совершенно по-новому, что-то просчитывая в уме. Атмосфера приема резко и неожиданно изменилась.

Король наконец откашлялся, и теперь все остальные вопросы отодвинулись на второй план — в зал вошла королевская дочь, принцесса Алике, в сопровождении своих фрейлин. Глаза Алике лукаво сверкнули из-под полупрозрачной вуали, после чего принцесса скромно опустила густые ресницы. И Мэтт подумал, что люди из будущего оказались правы: есть немало других жизненных линий, внезапный обрыв которых окажется еще болезненнее, чем гибель короля Эя.

Пока шли приготовления к обмену дарами, дружественно настроенный придворный сказал тихонько на ухо Мэтту, что, если лорд Эй не возражает, король Горбодюк хотел бы, чтобы церемония обручения состоялась сейчас же. Возможно, такая спешка и излишня, однако, принимая во внимание здоровье владыки...

— Я понимаю. — Мэтт взглянул на принцессу. — Если Алике не против — я согласен.

Ее живые и внимательные глаза снова сверкнули. И уже через несколько минут Мэтг стоял рядом с принцессой Алике, и руки их соединились.

Всем своим видом являя недовольство, превозмочь которое смогли только все еще сильные верноподданнические чувства, придворный колдун Номис по приказу короля начал проводить церемонию венчания. На середине церемонии Номис обвел взглядом присутствующих и задал ритуальный вопрос — нет ли у кого-нибудь из присутствующих возражений против этого

брака? И колдун совсем не удивился, когда человек, на которого он как раз смотрел, ответил:

— Я... Я возражаю! Я сам давно хотел взять принцессу в жены. И по-моему, этому морскому бродяге больше пристало обручиться с моим мечом!

Человек, который это сказал, в самом начале речи сильно запинался, да и вообще, в его голосе не чувствовалось уверенности. Однако с виду он был довольно представительный, молодой, высокий и широкоплечий, а руки у него были толщиной с ногу среднего мужчины.

Несомненно, король Горбодюк с удовольствием запретил бы поединок, но даже он не посмел вмешаться в ритуал бракосочетания. В исторических документах не было упоминаний о том, что королю Эю пришлось сражаться на поединке во время собственной свадьбы. И вряд ли это было упущением летописцев. И все же Номис выдвинул вперед свою пешку. Мэтт понял, что в этом ему надо винить только самого себя. Он каким-то образом отступил от линии поведения настоящего Эя и тем самым спровоцировал этот вызов на поединок.

Но, как бы то ни было, сомнений относительно того, что теперь делать, не оставалось. Мэтг заложил пальцы за широкий кожаный пояс, повернулся к поединщику и, глубоко вздохнув, потребовал:

— Назови свое имя!

Молодой великан ответил натянуто, в голосе его звучало гораздо меньше уверенности, чем в словах:

— Мне не нужно представляться никому из собравшихся здесь достойных людей. Но, чтобы ты относился ко мне с должным почтением, знай, я — Юнгаф из дома Юнг. И знай, что принцесса Алике станет моей женой, не твоей!