– Что ты видишь, когда смотришь на Марию?

– Я вижу Марию, – Эмма начала описывать ее, и наконец, слова Маргарет дошли до нее сквозь бесконечные вопли четырехлетнего малыша, понесшего тяжелую утрату. Она сглотнула, откашлялась. – Маргарет. .

– Смотри на нее, Эмма. Смотри внимательно.

Она почти дико затрясла головой.

– Она живая, Маргарет. – Она посмотрела на дверь, будто ища подсказку от Чейза, но его уже не было в комнате. – Я не могу... – пауза. – Стать некромантом – могут они....

– Ты и они не одно и то же. Ты можешь стать ими, – добавила Маргарет, своим бодрым четким голосом. – Или ты можешь стать кем-

то совершенно другим. Но, да, Эмма. Если бы они были готовы заплатить цену, то они могли бы коснуться живого.

– Какую цену? – Спросила Мария Маргарет. Она была бледна, как бывают бледны старые статуи.

Маргарет посмотрела на Марию и выражение ее лица снова смягчилось.

– Вы не можете заплатить за нее, хотя вы можете пострадать в процессе. Вы готовы страдать; я не сомневаюсь относительно этого, и, в конце концов, никто кроме Эммы этого не сделает. Но Эмма боится потерять то, кем она является.

– Смогу ли я? – Резко спросила Эмма.

Маргарет не ответила. Но Джорджес подошел сбоку к Эмме и обвил вокруг нее руки. Кэтрин сделала то же самое, поглядев сперва, не был ли жест Джорджеса встречен неодобрением.

– Маргарет, это убьет ее?

Маргарет ничего не говорила в течение долгого мгновенья. Когда она заговорила, то сказала.

– Доверяй себе. – Это было настолько далеко от спокойствия, что она могла не утруждаться. – Кэтрин, дорогая?

Кэтрин отодвинулась от Эммы.

– Да?

– Пожалуйста. Маленький мальчик?

Кэтрин кивнула.

– Он очень громкий, – сказала она. Но она подошла к Эндрю Копису и обвила его руками, будто старшая сестра. Он сперва посмотрел на нее, а затем закричал "МАМА" со всей силы.

И тут мир замедлился. Дым, казалось, замерз на месте.

Маргарет снова взглянула на Эмму так, словно представила доказательства в конце длинной теоремы. В некотором смысле, это так и было. Поскольку Эмма теперь подумала, что поняла, на что надеялась Маргарет, и чего она могла достигнуть. Она глубоко вздохнула, кивнула, а затем позволила Эндрю Копису идти.

Мария бросилась вперед и остановилась. Она глубоко задышала, но твердо стояла на месте.

Эмма посмотрела на Марию Копис. Она видела женщину, которой уже было не тридцать, в закопченной рубашке и мешковатых джинсах. Ее волосы были темными, круги под глазами были темными. Ее лицо было таким изможденным, что заставляло чувствовать себя соглядатаем, подглядывающим за ней. Эмма встряхнулась, задышала более мелко, чем Мария и снова посмотрела.

Круги под глазами были темными, да. Щеки были грязными. Это не помогало. Она была живой, ее сын был мертвым. Они были разделены этой границей. Как были разделены Эмма и ее отец, как Эмма и Натан. Смерть была тишиной, потерей, виной. И гневом.

Но жизнь приводила к этому, так или иначе. От рождения шла медленная и долгая дорога к могиле. Кто это сказал? Она не помнила.

Но это была правда. Они были рождены, чтобы умереть. И было большой удачей, если смерть призывала их в старости. Они притягивались к ней, будто спутники на нестабильных орбитах.

И когда они достигают цели, они просто умирают. Как незнакомый студент в кафетерии. Одно мгновение во времени отделяет живого от призрака. Эмма искала этот момент сейчас.

Она пыталась состарить Марию в своих мыслях тем способом, которого избегала, думая о матери. Это не помогало, и она слегка пожалела, что с ней не было Майкла. У Майкла, с его элементарным социальным пониманием и способностью видеть почти вне всего этого, было бы больше шансов сделать что-нибудь полезное, чем у нее.

Майкл задавал бы важные вопросы. Что такое смерть? Кто такие мертвые? Почему они здесь? У людей есть душа? Ты можешь доказать это?

Ну? Есть у них душа?

Она посмотрела на Маргарет, на Сьюзанн, и на двух детей.

Это имело значение? Они выглядели так, как, наверное, выглядели в жизни. Не в смерти; сама смерть, казалось, не тронула их. Но при жизни они жили? Жизнь отразилась в них. В их одежде, именах, прическах, манере разговора с ней. Они помнили какими они были; они были такими, в принципе, какими оставались до сих пор.

Если Мария Копис умрет сейчас – сегодня – она будет выглядеть именно так, как сейчас, для Эммы. Потому что именно так она будет выглядеть для себя. Это было в ней. В основном, люди не могут предсказывать смерть. Может быть когда-то.

– Мария, – сказала Эмма. – Дай мне свою руку. Только одну.

Мария протянула руку. Она поколебалась только мгновенье, затем уверенно взяла руку Эммы в свою.

Эмма смотрела на нее. Не на лицо, волосы или одежду; не на выражение лица.

– Джорджес, – сказала она, не отводя взгляда от Марии. – Подойди сюда и возьми меня за другую руку.