– Пожалуй, неприятно, – согласилась она, – но все это важно и волнует. Если бы мне рассказал это кто-нибудь другой, я бы непременно уехала. Но я знаю тебя. Ты всегда честен в своих мыслях, даже если тебе это неприятно. Все это немного пугает. У меня ощущение, что я стою на краю чего-то, чего не понимаю, возможно, какой-то великой действительности, которая заставит нас выработать новый взгляд на мироздание.

Я засмеялся, но смех вышел немного натянутым.

– Давай не будем воспринимать это так серьезно, а будем делать шаги постепенно. Этот путь легче.

– Пусть будет так, – согласилась она, и в голосе ее прозвучало облегчение. – Интересно, как там Боусер.

Когда через несколько минут мы добрались до дома, стало очевидно, что с Боусером все в порядке. Хайрам сидел на задней веранде, а Боусер распластался у его ног. Увидев нас, Боусер приветливо завилял хвостом.

– Как он? – спросила Райла.

– Да все нормально, – отвечал Хайрам. – Мы с ним провели хороший день. Сначала сидели и наблюдали за малиновкой и много разговаривали. Я промыл ему рану; она теперь выглядит хорошо. Крови там больше нет, и рана начинает по краям затягиваться. Боусер – хорошая собака. Он спокойно лежал, когда я очищал рану, даже не дернулся. Он знает, что я ему помогаю.

– Ты ел что-нибудь? – спросил я.

– В холодильнике был кусок жареного мяса, и мы с Боусером поделили его. Остаток я дал Боусеру на ужин, а себе сделал яичницу. Мы сходили и собрали яйца. Их оказалось одиннадцать.

Хайрам медленно поднялся на ноги.

– Раз уж вы здесь, пойду-ка я домой, а утром вернусь, чтобы позаботиться о Боусере.

– Если у тебя есть дела, можешь не приходить, – сказал я. – Мы позаботимся о нем.

– Конечно, дела есть, – сказал Хайрам с достоинством, – всегда есть что делать, но я обещал Боусеру. Я сказал ему, что буду ухаживать, пока он не выздоровеет.

Он спустился по ступенькам и уже пошел было к воротам, но вдруг остановился.

– Забыл, – сказал он, – я не закрыл курятник. Его нужно закрыть. Здесь полно скунсов и лис.

– Можешь идти спокойно, – сказал я. – Я сделаю это сам.

Шум прямо подбросил меня в постели.

– Что случилось? – сонно спросила Райла со своей подушки.

– Что-то с курами.

Она протестующе пошевелилась.

– Неужели здесь по ночам нельзя спать? Прошлой ночью Боусер, теперь куры.

– Это все проклятая лиса. Их тут стало втрое больше, чем раньше. Курятник как решето.

В ночи слышался шум испуганных птиц.

Я выдернул ноги из постели, нашел на полу шлепанцы и впихнул в них ноги.

Райла села.

– Что ты собираешься делать?

– На этот раз я до нее доберусь. Не зажигай света. Спугнешь.

– Сейчас темно, ты ее не увидишь.

– Светит полная луна. Увижу.

В закутке на кухне я нашел дробовик и коробку патронов. Два я загнал в стволы. Боусер в своем углу заскулил.

– Ты останешься здесь, – сказал я, – и будешь молчать. А то всполошишь все вокруг и спугнешь лису.

– Будь осторожен, Эйса, – предостерегла меня Райла, стоя в дверном проеме.

– Не тревожься. Все будет нормально.

– Накинь что-нибудь. Не следует выбегать туда как есть, в пижамных штанах и шлепанцах.

– Все будет в порядке. Я не задержусь.

Ночь была светла как день. Огромная золотая луна сияла прямо над головой. В мягкости лунного света двор выглядел как японская гравюра. В ночном воздухе висел тяжелый запах сирени.

Из курятника все еще неслись неистовые, пронзительные птичьи крики. В углу двора была клумба махровых роз. Идя крадущимся шагом по мокрой холодной траве, тяжелой от росы, как и предсказывала Райла, я подумал, что лиса не в курятнике, а в розовом кусте. Я подкрался к розам с ружьем наготове. Глупо, говорил я себе. Лиса либо в курятнике, либо удрала. Она не станет прятаться в розах. Но предчувствие упорствовало: здесь. Думая об этом, почти зная это, я еще подивился, откуда я знаю, как это может быть, чтобы я знал.

И в тот момент, когда я подумал об этом, все мысли и удивление выветрились из меня. Из розового куста прямо на меня уставилась морда, совиные глаза, усы. Она смотрела не мигая, и никогда прежде я не видел это лицо так ясно и так долго. Раньше мы с ним едва встречались взглядом. Но теперь оно было здесь, и в лунном свете четко выделялся каждый ус. Усы я видел впервые.

Заинтересованный и испуганный, но более заинтересованный, я двинулся вперед с ружьем наизготовку, хотя теперь я знал, что не использую его. Что-то говорило мне, что я подошел к нему ближе, чем следует, но я сделал еще один шаг и на этом шаге споткнулся, или мне показалось, что споткнулся.