– Увы, – согласилась Джульетта. Рука быстро двигалась по бумаге, косточки пальцев побелели от напряжения. – Нам с Лиззи было бы очень приятно.

– Прости, – тихо произнес Ричард.

Она продолжала писать. Может быть, не услышала? Повторять он не собирался. С минуту постоял молча, глядя, как летает перо, а потом подошел и ухватился за него.

– Основная трудность общения с женщинами заключается в том, – он попытался вырвать у нее из рук перо, – что сначала они требуют извинения, а потом не желают его принимать.

– Неужели? – Джульетта прищурилась и еще крепче сжала руку. – А как насчет мужчин? Они думают, что если волшебное слово прозвучало, все обиды сразу растворятся в воздухе. Увы, так не бывает, сэр. Это было бы чересчур просто.

Она резко дернула перо и оставила его в руке. Ричард стоял неподвижно и смотрел на розовые пухлые губы, созданные для поцелуев. Вот только вряд ли жена благосклонно встретит его страстный порыв.

– Видишь ли, я пытаюсь загладить свое вчерашнее не вполне джентльменское поведение.

– Понимаю. Только не знаю, зачем это тебе. – Джульетта глубоко вздохнула, как будто хотела успокоиться. – Будь добр, ответь мне всего на один вопрос: ты не любишь вообще всех детей или только моих?

Ну вот, теперь она решила нанести ответный удар. Что ж, мужество весьма похвальное. Проблема в том, что именно он готов рассказать, как объяснить свое поведение.

Ричард молча смотрел на прелестную женщину – свою жену. Кажется, она твердо решила приблизить его к себе и детям. Идти навстречу он не хотел, но в то же время мужское самолюбие торжествовало.

– В принципе я, разумеется, не испытываю к детям никакой враждебности, – наконец заговорил он, пытаясь совладать с противоречивыми чувствами. – Но в зрелом возрасте я никогда с ними не общался и понятия не имею, как это надо делать.

Лицо Джульетты заметно смягчилось.

– Они не так уж существенно отличаются от взрослых. Дорожат вниманием и любят, чтобы близкие проводили с ними как можно больше времени. Можно сказать, что главное для них – атмосфера тепла и доброты, особенно со стороны тех, кого они любят.

Ричард болезненно поморщился. Любят? Что он знает о любви к ребенку, помимо невыносимой боли, лишающей способности думать и даже дышать? Потеряв сына через неделю после похорон умершей в родах жены, Ричард ощущал себя безжизненной оболочкой, безнадежно утратившей все человеческие чувства.

На некоторое время он окаменел, превратился в кусок льда, но постепенно оттаял, ожил и всю энергию безмерного горя направил в работу. В бесконечную, неустанную работу. Первая дерзкая инвестиция принесла отличные дивиденды; полученные средства он вложил в новый, более масштабный проект. Состояние неуклонно росло, однако потребность в постоянном труде не ослабевала.

Уверенным жестом Ричард сложил руки на груди.

– В ближайшие дни предстоит очень много дел. К тому же должен приехать мистер Диксон. Боюсь, ни на что другое времени не останется.

– Понятно. – Джульетта пожала плечами. – Но вряд ли твоя работа будет продолжаться без малейшего перерыва. Мистера Диксона придется развлекать. Предпраздничную суету любят все без исключения, и дети готовятся к Рождеству вместе со взрослыми.

В этих словах послышалась такая искренняя надежда, что Ричард не посмел ее разрушить.

– Надеюсь, удастся выкроить возможность пообщаться с детьми, – неуверенно предположил он.

– Значит, ты готов принять участие в подготовке?

– Настолько, насколько позволят обстоятельства.

Это была ложь. Он вовсе не собирался разделять праздничные увеселения бесчисленных гостей и бойких детей. Особенно непоседливых детей Джульетты. Кому это нужно?

Самая надежная тактика – держаться от них подальше. Уже сейчас Лиззи вызывала против его воли нежность в сердце и желание защитить – чувства поистине неприемлемые для него. Он их не понимал и не мог найти рационального объяснения, но знал, что необходимо как можно быстрее избавиться от предательской душевной слабости.

Вошел лакей с подносом и поставил на стол блюда с горячим завтраком и серебряный кофейник. Ричард сел за стол рядом с женой и позволил за собой поухаживать в тайной надежде, что приятные хлопоты положат конец не слишком-то приятному разговору. Больше всего на свете он боялся, что не выдержит, расскажет о прошлом и опозорится, проявив постыдную, недостойную мужчины слабость.

– Не знаю, когда именно приедут Диксоны, – заметил он, деловито размазывая по тосту изрядный кусок масла. – Если вообще примут приглашение. Ведь это еще не факт.