Оказалось: дурнушка-дурнушкой, а в постели шикарная, податливая и горячая, и Григорий нисколечко не пожалел о содеянном. Решил сегодня ни о чем не расспрашивать, тем более, вести деловые разговоры. Девушка пьяна и вряд ли завтра что-то припомнит из сказанного, да и недаром же молвится: утро вечера мудренее.

Коляда проснулся первый. Смотрел, как сопит Леся, привалившись веснушками к подушке, и почему-то ему стало жаль ее. Ведь поверила вчера в пылкость его поцелуев, развесила уши, а он навесил на них лапшу. Или, скорее, спагетти итальянские, ведь спагетти значительно длиннее наших макаронных изделий, соответственно и вид на ушах от них внушительнее. А впрочем, к чему тут укоры совести? Дело есть дело, и он приехал в этот богом забытый Лижин вовсе не для того, чтобы развлекаться с девушками. Тем паче, что основной разговор с этой девицей еще впереди.

Леся пошевелилась и открыла глаза. Увидев Григория, счастливо улыбнулась, и Коляде снова стало немного стыдно. Но вспомнил суровый взгляд Луганского и его категорический приказ не возвращаться с пустыми руками: погладил Лесю по оголившемуся плечу и нежно поцеловал в щечку.

– Гуд монинг, радость моя, – щегольнул знанием английского, хотя этим, пожалуй, и исчерпывался его словарный запас. – Как спала, золотко?

Девушка смотрела выжидательно, и Григорий, пересилив себя, добавил:

– Моя любимая…

Леся сразу вспыхнула и как бы засветилась вся, а Григорий подумал: вся эта сцена не стоит и ломаного гроша. И все же, должен сыграть свою роль до конца. Помрачнел, сдвинул брови, изображая волнение и даже душевную боль: все это не могло пройти мимо внимания Леси, и она с тревогой спросила:

– Что с тобой, милый?

Григорий поморщился, но ничего не ответил. Однако Леся не отступила:

– Что тебя мучит?

– А-а… – чуть ли не простонал, – маленькие неприятности.

– Я хочу знать о тебе все.

«А фигу с маслом… – хохотнул в душе Коляда и в самом деле скрутил под подушкой фигу. – Так я перед тобой и открылся…»

– Влип в одну историю, – начал неопределенно, – и не знаю, как выпутаться.

– Расскажи.

Григорий подумал: хочешь – не хочешь, а придется хоть немного приоткрыть карты. От Лижина до Ребровицы – раз плюнуть, час езды, и Леся все равно узнает об их делах: когда почистят вагоны или контейнеры. Следует повязать и ее, чтобы не навела милицию на его след. Хотя таких, как он, в Киеве тысячи, а глупенькая девчушка до сих пор думает, что он из Ребровицы. Пусть думает, да и вообще было бы классно, если бы менты заподозрили местных ребровицких парней.

– Такое дело, – начал неуверенно, – решили наши ребровицкие хлопцы побаловаться на железной дороге. То есть сделать ревизию в вагонах: что везут и куда… А я с ними повязан.

Девушка сразу поняла – что к чему.

– Нет, – возразила, – ни в коем случае. Сядешь. А я этого не хочу.

– И я почему-то не хочу, – усмехнулся Коляда. – Но они меня к стенке приперли. Понимаешь, работать в потребкооперации и не запачкаться ну, никак невозможно. И я у них на крючке. Хоть там, хоть тут, а сгорю ярким пламенем.

– Нет никакого выхода?

– Не вижу.

– А ты повинись, – посоветовала Леся, – ведь чистосердечное раскаяние…

– Так лишь проклятые менты твердят. Чтобы мы, лопухи, уши развешивали.

– Может, и так, – согласилась Леся, – и все же…

– С вагонами может и обойтись, – оптимистически заявил Коляда. – Не пойман – не вор.

– Но ведь опасно.

– Конечно, однако нет выхода, – Григорий придвинулся к девушке, потрепал ее по щеке и продолжил: – Хотя… Может, ты согласишься…

– Для тебя сделаю все и с радостью.

– Такое дело, – проникновенно зашептал Григорий, – если мы раз или два в тех вагонах пошуруем, милиционеры даже и не спохватятся. А хлопцам навар нужен. Понимаешь, нам пустые контейнеры чистить ни к чему. Вот я и подумал: ты же знаешь, что из Лижина везут, в каких контейнерах и вагонах. Сообщишь мне, чтобы парни зря не возились.

Подозрение мелькнуло в Лесиных глазах.

– Ты!.. – выдохнула. – Может, ты только для этого?.. И вчерашний ужин, и разные слова?..

– Любимая, – решительно запротестовал Григорий, – ты же умная, очень умная, неужели не поверила мне?

Девушка свернулась клубочком, ей было легко и уютно под боком у Григория, хотелось верить лишь в хорошее и справедливое, а Григорий так нежно прижался к ней и такую искренность излучали его глаза, что ее подозрения испарились, бесследно исчезли, и Леся сама устыдилась своих черных мыслей.

– Все будет хорошо, я сделаю, что скажешь, но только ради тебя!

Коляда перевернулся на спину и потянулся: теперь можно было расслабиться.