Сашка кивнул, пытаясь сообразить, кого же ему так напоминает Курдин.

— Ну так иди, чего встал.

Снаружи было пусто и темно. Как, подумал Сашка, в коридоре какого-нибудь средневекового храма. Он медленно пошёл, глядя на стены. Афиши были самые разные, некоторые — в полстены, на всех — знакомая фамилия.

На многих — две знакомые фамилии.

Возле «Горного эха» Сашка остановился, как будто для того, чтобы рассмотреть получше. Напротив была дверь, вполне обычная, если не считать маленького цветастого половичка перед ней. Кто в собственной квартире перед одной из комнат кладёт половичок?

За дверью было тихо, он толкнул её, зачем-то вытер ноги и вошёл.

Пахло тонкими дорогими духами. В полутьме он увидел чей-то невысокий силуэт, шарахнулся назад, и только упершись спиной в дверь, сообразил: это его собственное отражение. Зеркало висело над столиком, по бокам — круглые лампочки, как бутоны тропических цветов. На стенах — фотоснимки, картины; вдоль стен, в стеклянных витринах, — какие-то нелепые вещи: засохший букет, воротничок, тусклая ручка с обломанным пером, чашка с трещиной, щербатая расчёска…

Перед зеркалом покачивался на светлом стебельке ещё один бутон. Серебристый, с тонкими чёрными прожилками. Снизу подвявшим листком — ленточка с именем и датами.

Сашка шагнул навстречу шарику, перебирая в уме все накопившиеся вопросы.

Шарик заговорил первым. Это были вполне отчётливые, хоть и приглушённые слова, и Сашка поначалу от неожиданности проглотил язык. Стоял ни жив, ни мёртв, а громадный полосатый бутон всё говорил, говорил, говорил…

— …несомненно! Хотелось ещё раз поднять тему… по моему скромному мнению… я — профи, я знаю… зритель, конечно, не всегда готов… сознательное решение… отказались от буквального следования тексту… Иные поражения дороже успехов… Автор зачастую сам не понимает, что и зачем пишет, его рукой водит… Я — коммерческий режисёр, это правда, но никогда не шёл на поводу у публики…

Голос то пропадал, то делался громче — казалось, кто-то бездумно поворачивает верньер радиоприёмника.

Сашка как-то сразу понял, что длится это уже не один час. Может, и не один день. Бесконечное само-интервью, вглядывание в собственный образ по ту сторону зеркала. Умножение личности на бездну.

Интересно, подумал он, отступая к двери, интересно, какая часть моего «я» сейчас всё это именно так воспринимает?..

Он протиснулся в коридор, даже не оглянулся по сторонам, есть ли кто рядом, и решил наведаться в туалет. Идти к Курдину был пока не готов.

Возвращаясь, Сашка снова задержался возле «Горного эха». На фоне изломанной, похожей на кардиограмму гряды, — человек с автоматом. Рисовал известный художник, Сашка часто встречал его работы на постерах и в журналах, но фамилию не помнил.

Стрелок зло скалился на Сашку, и зло скалилась тень стрелка: похожая на варвара, с растрёпанными волосами, с зазубренным клинком в руке. Сзади, в ущелье, вставало багровое солнце, и фигура автоматчика была вписана в этот пламенеющий овал. Уперев ствол в край овала, как будто пыталась вырваться за его пределы.

— …научи, наставь, ты же у меня такой мудрый, такой опытный. — Сашка вздрогнул, когда услышал этот голос из-за двери с половиком. Живой голос. — Знаешь, я боюсь. Боюсь, папа, боюсь, боюсь. Доренчук — он же деспот, он всю душу вынимает. А я не вижу роли. Слова — назубок, а роли не вижу. Игоря извожу, но он терпит, и Михаил терпит, я себя ненавижу за это, но по-другому не могу, не получается. И так — тоже не получается. Папа, родненький, мне сейчас очень нужен твой совет, пожалуйста! Пожалуйста, пожалуйста!..

В ответ — едва различимое бормотание, всё такое же монотонное, как и несколько минут назад.

— Ты же слышишь меня, папа, ты же точно меня слышишь! Ну почему ты молчишь?! Папа!..

Сашка был бы рад не слушать всего этого, но не мог сразу уйти, должен был шагать осторожно, чтобы не выдать себя. Уши горели. И щёки.

Он на минутку представил, что его мама вот так же будет разговаривать с дедом…

— Ну? — спросил Курдин, когда Сашка вернулся в комнату. — Получилось?.. — Он увидел выражение Сашкиного лица, осёкся и помрачнел. — Прости. Надо было тебя предупредить.

Сашка ещё больше покраснел:

— При чём тут… Если бы знал, я бы… Извини. Не стоило мне…

— Она говорит: так лучше. Ну, ему, в смысле. Привычная обстановка и всё такое. Заслужил. — Курдин помолчал. — Ходит к нему каждый день. Советуется. Отец его не слышит, и я — еле-еле. А мама — хорошо, она… тоньше настроена, что ли. Актёры и вообще люди искусства вроде как могут… — Курдин дёрнул плечом. — Я надеялся, вдруг он с тобой заговорит…

Сашка медленно покачал головой.

— Ну, — сказал Курдин, — вот. Дать тебе его дневники?