– А если я откажусь?

– Никто не может тебя заставить, но я знаю, что ты не повернешь обратно, потому что не сможешь все время жить в сомнении, а еще потому, что теперь тебе известно, что яноами нуждаются в тебе.

– Говорю же, что я ничего не могу для них сделать.

Айза хорошо знала, что говорила. Она все время наблюдала за туземцами, осознавая, что и они каждую секунду за ней наблюдают. Она восхищалась их красотой и простотой обычаев, и в то же время ее поражало, как это им удалось сохранить себя в такой первозданности, в стороне от всякой заразы «цивилизации». Однако Ксанан был прав: так же, как это случилось со многими племенами сельвы, корь или обычная простуда рано или поздно сводила этих людей в могилу. Их организму хватало защитных свойств, поскольку они жили в такой чистой и незагрязненной атмосфере, что даже раны затягивались, не успевая воспалиться. Мир яноами, где не существовало ни жары, ни холода, и где воды и пищи хватало на всех, потому что они умели приспосабливаться к природе и никогда не требовали от земли больше того, что она могла им дать, не выдержит грубого напора белого человека и обрушится, как карточный домик от удара рукой.

В шабоно обитали шестьдесят человек: большую человеческую нагрузку окружающий мир не выдерживал – иначе наступал голод. Некоторые женщины кормили грудью почти до четырех лет, потому что так они не могли забеременеть, а значит, число жителей деревни не увеличивалось.

Однако, если ребенок умирал, женщина тут же вновь оказывалась беременной. Таков был таинственный внутренний механизм, который скрывали в своем теле женщины яноами, сознавая, что с тех пор, как бог Омаоа поместил их в этот рай, единственным способом его не потерять было никогда его не перенаселять.

Все жили под одной крышей – в огромном круглом доме, и, тем не менее, любой предмет находился строго в секторе, выделенном каждой семье, и никому никогда не приходило в голову присвоить себе то, что ему не принадлежит. Они располагали досугом, чтобы беседовать и смеяться, потому что охота, рыбалка или сбор бананов и плодов пихигуао не требовали много времени. Они могли спать весь день, чтобы проснуться в любое время ночи и вести неспешный разговор у костра: казалось, у них не было никаких особых дел, яноами были прежде всего неисправимыми болтунами и беззастенчивыми сплетниками. Они часами с бесконечной тщательностью выискивали друг у друга насекомых или наносили на тело художественные и причудливые рисунки с помощью красного сока оното или черной сажи. Хотя им не был знаком ни один музыкальный инструмент, их звучные голоса восполняли этот недостаток, и очень часто половина деревни пела, в то время как вторая половина исполняла какой-то однообразный танец, а потом неожиданно все менялись ролями.

Они не пользовались ни одеждой, ни украшениями, если не считать некоторых цветов и птичьих перьев, а для охоты, рыбной ловли или защиты им хватало длинных луков, стрел и кураре. Все годилось в пищу: млекопитающие, рыбы, змеи, червяки, личинки, муравьи, пауки-обезьяны и бессчетное количество птиц, за исключением орла, – но они не переносили вида крови и отвергали любое мясо, которое не было высушено на солнце. Они изготавливали гамаки с помощью нескольких лиан, связав их концы, и пили, припав к воде, не прибегая к помощи рук или какого-либо сосуда.

Получалось, что они немногого просили от жизни, и, по-видимому, жизнь немногого от них и требовала. Раз Омаоа был добрым богом, щедро одарившим их благами, то теперь Омаоа боялся болезней белого человека, угрожавших разрушить его творение, и они желали успокоить бога и успокоить самих себя, предложив ему «разумную» жену, через которую оба мира соединились бы.

Они разглядывали ее, дивясь тому, какая она высокая: большинство женщин едва достает ей до груди; цвет глаз напоминает листья банана, мокрые от утренней росы; руки большие, с длинными-предлинными пальцами; лицо без малейшего следа украшения, а голос такой глубокий, словно гром, отдающийся эхом в далеких горах, – и спрашивали себя, способен ли Омаоа почувствовать влечение к подобной женщине и была ли она богиней другой расы или же это все фантазии шамана, одурманенного эбеной.

Жизнь в шабоно, казалось, шла своим чередом, несмотря на присутствие пяти чужестранцев, однако сотня глаз тут же впивалась в Айзу, как только она покидала свою малоку, словно каждый мужчина, женщина или ребенок хотел узнать, кем на самом деле была эта огромная гуарича.

Никто не спешил, и даже Этуко, шаман, как будто не волновался. Он часами лежал в гамаке в центре магического круга и был, вероятно, единственным членом племени, который никогда не следил за Айзой, словно зная о том, что она избрана их богом.

– Чего они ждут?

Вопрос задал Золтан Каррас – как-то раз, в послеполуденное время, когда в деревне все замерло, – и Айза, сидевшая рядом и зашивавшая рубашку, местами изъеденную муравьями, подняла голову и с улыбкой посмотрела вокруг: со всех сторон за ней наблюдали.

– Они меня изучают, – сказала она. – И делают это обстоятельно.

– Почему?

Ей не хотелось признаваться ни венгру, ни кому бы то ни было другому, что гуайко выбрали ее в жены для своего бога, и она предпочла пожать плечами, снова склоняясь над шитьем:

– Думаю, они хотят убедиться в том, что я Камахай-Минаре.

– Значит, вот за этим ты сюда и шла? – допытывался он. – Чтобы группа индейцев признала тебя богиней?

– Нет. Не за этим.

– Тогда есть что-то еще и ты это скрываешь, не так ли?

– Так.

– И не хочешь об этом говорить? – Девушка молча покачала головой, но он не сдавался: – Что-то настолько плохое?

– Я этого не узнаю, пока оно не случится, и предпочитаю, чтобы вы оставались в стороне.

– Я не могу, как ни пытаюсь. – Он набил трубку замечательным табаком, который ему подарили туземцы, и, не поднимая глаз, добавил: – Расскажи мне о своем отце.