Шрифт:
В начале девяностых годов Косслин и его соавторы продолжили свои эксперименты, дополнив их исследованиями методами ПЭТ и МРТ, что позволило им создать карты областей мозга, которые активируются при выполнении заданий, требующих зрительного воображения. Мыслительное воображение, показали авторы, активирует преимущественно те же области зрительной коры, которые активируются при реальном зрительном восприятии. То есть воображаемые зрительные образы являются в такой же степени физиологической реальностью, в какой они являются реальностью психологической. Процесс воображения использует, как правило, те же пути передачи, что и зрительное восприятие реальных объектов 77 .
77
С помощью функциональной МРТ было также установлено, что в отношении зрительного воображения два полушария головного мозга ведут себя по-разному. Левое полушарие в основном имеет дело с видовыми, категориальными образами (например, «деревья»), а правое полушарие – со специфическими конкретными образами (например, «клен в моем дворе»). Такая специализация полушарий проявляется и при зрительном восприятии реальных объектов. Так, прозопагнозия, неспособность различать конкретные лица, связана с поражениями зрительной функции правого полушария, так как больные с прозопагнозией не испытывают затруднений с восприятием лиц как таковых. Дело в том, что распознавание лица как части тела – это функция левого полушария.
То, что восприятие и воображение имеют одну и ту же неврологическую основу, было подтверждено и клиническими исследованиями. В 1978 году итальянские врачи Эдуардо Бисиак и Клаудио Лаццатти сообщили о двух больных, у которых после инсульта развилась гемианопсия, причем у больных была утрачена левая половина поля зрения. Когда их просили представить себе, что они идут по знакомой улице, и назвать, что они видят, больные называли магазины, которые они видели на правой стороне улицы. Потом их просили повернуться и пойти по той же улице в обратном направлении. Теперь они называли магазины, которых не видели прежде, то есть магазины, которые теперь находились «справа» от них. Эти превосходно документированные случаи показали, что гемианопсия приводит не только к отсечению половины поля зрения, но и к отсечению половины воображаемых зрительных образов.
Такие клинические наблюдения, касающиеся параллелизма зрительного восприятия и зрительного воображения, как выяснилось, проводились еще сто лет назад. В 1911 году английские неврологи Генри Гед и Гордон Холмс исследовали ряд больных с незначительными поражениями в затылочных долях и установили, что эти поражения привели не к полной слепоте, а к возникновению слепых пятен (скотом) внутри полей зрения. Тщательно опрашивая своих пациентов, авторы выяснили, что точно такие же слепые пятна с такой же локализацией присутствуют и в поле зрительных образов, воображаемых этими больными. В 1992 году Марта Фара и ее соавторы сообщили, что у одного больного, страдавшего частичной односторонней потерей зрения в результате удаления части затылочной доли, уменьшился и угол внутреннего мысленного зрения. То есть оно сузилось настолько же примерно, насколько сузилось поле зрительного восприятия реальных объектов.
Для меня самой убедительной демонстрацией того, что по меньшей мере некоторые аспекты зрительного воображения и зрительного восприятия неразделимы, стал случай художника, которого я консультировал в 1986 году. Мистер И. полностью утратил способность к цветовому зрению в результате черепно-мозговой травмы 78 . Он был очень расстроен внезапной утратой способности воспринимать цвета, но еще больше тем, что не умел теперь даже вызвать представление о цвете в своем воображении. Даже его мигренозная аура обесцветилась и стала черно-белой. Случаи таких больных, как мистер И., заставляют предположить, что сопряжение между восприятием и воображением является очень тесным в высших отделах зрительной коры 79 .
78
Это случай описан в моей книге «Антрополог на Марсе».
79
В то время как всем понятно, что восприятие и воображение тесно связаны на высших уровнях, эта связь менее очевидна в первичной зрительной коре; с этим связана возможность расщепления, как это происходит у больных с синдромом Антона. Такие больные страдают корковой слепотой, но при этом сохраняют полную уверенность в том, что они зрячие. Они свободно ходят, например, по квартире, а когда натыкаются на мебель, то уверены, что мебель стоит не на месте.Происходящее при синдроме Антона объясняют тем, что у больных сохраняется, несмотря на поражение затылочной области, способность к зрительному воображению, и свое воображение больные принимают за истинное зрительное восприятие. Отрицание слепоты, а точнее, неспособность осознать собственную слепоту, очень напоминает другой синдром расщепления, так называемую анозогнозию. При анозогнозии, возникающей вследствие поражения правой теменной доли, больные теряют представление о левой половине своего тела, о левостороннем пространстве и даже само представление о том, что чего-то им не хватает. Если внимание такого больного привлечь к его левой руке, он скажет, что это «рука врача», «рука брата», а иногда больной может даже сказать, что кто-то «оставил здесь руку». Такие конфабуляции очень похожи на то, что испытывают больные синдромом Антона. В обоих случаях имеет место попытка любой ценой объяснить то, что самому больному кажется совершенно необъяснимым.
Теперь мы знаем, что у них общие характеристики и свойства, общие механизмы и общие корковые области. Но Косслин и его группа пошли еще дальше, предположив, что зрительное восприятие зависит от зрительного воображения, подгоняя то, что видит глаз, – то есть изображение на сетчатке, – под образы, хранящиеся в зрительной памяти головного мозга. Зрительное распознавание, считают авторы, невозможно без такой подгонки. Более того, Косслин полагает, что образное воображение может играть решающую роль в мышлении – в решении задач, планировании, конструировании, создании теорий. Эта точка зрения подкрепляется исследованиями, в которых испытуемым предлагают ответить на вопросы, требующие особой способности к визуальной образности: «Что имеет более насыщенный зеленый цвет: мороженый горох или сосна?», или «Какой формы уши у Микки-Мауса?», или «В какой руке статуя Свободы держит факел?» – или предлагают задачи, которые можно решить либо с помощью зрительного воображения, либо с помощью чисто абстрактного мышления. Косслин ведет речь о двойственности человеческого мышления, противопоставляя использование «образных» представлений, прямых и непосредственных, использованию «описательных» представлений, которые являются аналитическими и опосредуются вербальными или иными символами. Иногда, считает Косслин, может быть выбрано одно представление, иногда другое, в зависимости от способностей человека и от проблемы, которую надо решить. Иногда оба представления используются одновременно (хотя «образность» чаще всего опережает «описательность»). Иногда начинают с образного представления, а потом переходят к чисто вербальному или математическому представлению 80 .
80
Эйнштейн так описывает этот процесс на примере собственного мышления: «Физические сущности, служащие элементами мышления, являются определенными символами и более или менее ясными образами, которые можно произвольно вызывать в воображении и комбинировать. Некоторые из этих образов (в моем случае) являются зрительными, некоторые – мышечными. Обычные слова или прочие символы с трудом подбираются уже на второй стадии».Напротив, Дарвин так описал абстрактные, почти как у счетной машины, процессы своего мышления, вспоминая в своей автобиографии: «Мой ум стал подобием машины для перемалывания общих законов и больших собраний фактов». (Дарвин, правда, умолчал о своей фантастической способности улавливать формы и детали строения, об изумительной наблюдательности и способности к описаниям, с помощью которых он подбирал «факты».)
Но что в таком случае говорить о людях, которые вообще, подобно мне или сосудистому хирургу из Бостона, не могут вызывать у себя по собственному желанию зрительные образы? Приходится заключить, как это сделал мой бостонский коллега, что мы тоже можем все же формировать зрительные образы (что делает нас способными к зрительному восприятию и распознаванию), но эти образы находятся ниже порога нашего сознания 81 .
Если основная роль зрительного воображения заключается в том, чтобы сделать возможным осознанное зрительное восприятие, то зачем это воображение нужно слепому человеку? Что происходит с его нейронным субстратом, со зрительной областью, которая занимает почти половину общей площади мозговой коры? Нам известно, что у взрослых людей, потерявших зрение, происходит частичная атрофия в синапсах и проводящих путях, идущих от сетчатки к зрительной коре, но эта атрофия практически отсутствует в самой зрительной коре. Функциональная МРТ показывает, что в подобной ситуации не происходит уменьшения активности в зрительной коре – наоборот, мы наблюдаем нечто абсолютно противоположное: активность и чувствительность зрительной коры повышается. Зрительная кора, лишившись зрительных рецепторов, остается нетронутым нейронным угодьем, готовым принять новую функцию. У некоторых людей, как у Тореи, например, может произойти расчистка и перепрофилирование значительной части коркового пространства для формирования зрительных образов. У других, как у Халла, например, часть зрительной коры стала использоваться для обработки данных других органов чувств – слухового восприятия, тактильного и т.д. 82 .
81
Доминик Ффитче, занимавшийся исследованиями нейробиологических основ осознанного зрения, а также воображаемыми образами и галлюцинациями, полагает, что осознание факта зрения есть пороговый феномен. Используя функциональную МРТ для изучения больных со зрительными галлюцинациями, он показал, что в определенной части зрительной системы – например, в лицевой веретенообразной области – может постоянно поддерживаться необычная активность, но она должна достичь определенного уровня интенсивности, прежде чем проникнуть в сознание, и только тогда человек начинает действительно «видеть» лица.
82
Повышенная (а в ряде случаев и патологическая) чувствительность зрительной коры, возникающая при прекращении поступления знакомых сигналов, может вызвать предрасположенность к восприятию навязанных зрительных образов. У значительной части слепых (по разным оценкам, от 10 до 20 процентов) начинают появляться видения или настоящие галлюцинации, очень интенсивные, а иногда и весьма причудливые. Эти галлюцинации были впервые описаны швейцарским натуралистом Шарлем Бонне в 1760 году, и теперь такие галлюцинации, возникающие после утраты зрения, мы называем синдромом Шарля Бонне.Халл дал нам описание того, что происходило с ним, когда он окончательно потерял зрение: «Приблизительно через год после того, как меня официально признали слепым, в моем сознании стали возникать образы человеческих лиц настолько выразительные, что их можно счесть галлюцинациями. Я мог сидеть в комнате с каким-то человеком, повернувшись к нему лицом и слушая, что он говорит. Внезапно перед моим внутренним взором появлялось настолько яркое изображение лица, словно я его вижу в телевизоре. Ага, думал я, это тот самый, в очках, с небольшой бородкой, волнистыми волосами, в своем неизменном синем, в тонкую полоску, костюме и с синим галстуком. Но изображение вдруг пропадало, и на его месте появлялось другое. Теперь мой собеседник превращался в толстого потного субъекта в красном галстуке и жилетке. Во рту у него не хватало пары зубов».
Такого рода перекрестная активация, минимизирующая поражения мозга, помогает нам ответить на вопрос, как некоторые слепые люди, такие как Деннис Шульман, могут «видеть» шрифт Брайля, когда читают его своими пальцами. Это нечто большее, чем иллюзия или прихотливая метафора, – это отражение того, как работает наше сознание, поскольку есть убедительные доказательства того, что при чтении шрифта для слепых происходит мощная активация зрительной коры головного мозга. Об этом сообщают Садато, Паскуаль-Леоне и другие. Такая активация даже при полном отсутствии нервных импульсов, поступающих с сетчатки, может стать основой нейронной системы глаза разума.
Деннис Шульман говорит, что обострение восприятия усилило его чувствительность в отношении тончайших нюансов человеческой речи и того, как человек себя позиционирует. Своих пациентов он распознает теперь по запаху и часто улавливает состояния напряжения или тревоги даже тогда, когда сами пациенты об этом не подозревают. Деннис считает, что стал более чутким к эмоциональному состоянию других людей после потери зрения, так как теперь ему не мешает их внешний вид, который большинство людей умеет ловко подделывать. Напротив, голоса и запахи могут раскрыть подлинное состояние человека.