Мои помощники, живой Тихон и мертвый Платон (или наоборот?), наносили друг друг страшные удары. Они выли и стонали, как звери, они дрались палками, кочергой, они использовали все запрещенные приемы. Наконец, Платон, извернувшись, повалил Тихона на пол и стал бить его беспощадно ногами. Тот валялся на полу и орал:

– Живой труп!

Платон бил беспощадно. У Тихона все лицо было в крови. Вдруг он схватил коллежского ассесора за ногу и ловко опрокинул его на пол. Теперь Тихон возвышался над Платоном и колотил его ногами.

– Хаааааам! – выл Платон.

Он, приподнявшись, поймал ногу Тихона и укусил ее за щиколотку. Тихон взвыл, схватил бутылку и хотел было разможжить голову своего мертвого противника, но тут я заорал:

– Не сметь!

Тихон замер, услышав мой голос, но подлый мертвяк воспользовался этим и нанес ему сокрушительный удар в живот. Тихон рухнул на пол. Они оба лежали, облитые кровью. Я подошел к ним:

– Вы чего?

Они сопели и молчали, утираясь.

– Вы что, не поделили мертвых и живых? – заорал я.

– Нет, – выплюнул зуб безутешный Тихон. – Мне плевать, кто мертвый, а кто живой.

– Так в чем же дело?

– Мы дрались из-за Стеллы. – Платон поднялся с пола и стал отряхиваться.

– Из-за Стеллы?

– Ну да, – кивнул Тихон.

– Любовь побеждает смерть! – искривился рот Платона.

– Любовь? – переспросил я.

– А что тут удивительного? – раздался женский голос.

Стелла вышла из тени. Она была с ярко-красными губами, в агрессивно-сексуальном черном платье.

– Мне нравится, что эти кобели дерутся из-за меня.

– Это часто повторяется? – удивился я.

– Раз в неделю, – кивнула Стелла. – Я сплю с победителем.

– И кто победитель? – спросил я.

Платон и Тихон вытянули шеи.

– Платон, – ответила Стелла. – Он прав. Любовь побеждает смерть!

После драки, как это бывает у русских людей, помощники разговорились. Мы остались в подвале. Я поставил на полусломанный стол булытку «Белуги». Включили электрическую лампу с оранжевым абажуром. Платон пил водку не так, как мы. Он пил ее с удовольствием, как будто вкусную родниковую воду, радостно принимая ее вовнутрь, без всякого чувства вины, и потому хмелел добродушно, озаряясь водочным светом. Тихон же опорожнял напиток с кряканьем, как будто проталкивал его в горло, виня себя в этом проталкивании. Что касается меня, то я пил водку нейтрально, за компанию. Платон оказался неглупым человеком.

– Я понимаю ярость мертвых людей, – сказал он, рассуждая о Мертвой войне. – Мы ступили на землю чужой цивилизации. Вы оказались людьми с длинными руками, которые вытянулись при помощи ваших девайсов, с загребущим сознанием, но малосодержательным. Мы попали в хитрую цивилизацию. Слова здесь ничего не значат. Я тоже вас бы с удовольствием вешал на фонарных столбах.

– Однако наши люди быстро снюхались, – возражал Тихон.

– Страна всегда была заражена люмпенской идеологией, потому и сошлись.

– Но и мы с тобой сошлись, – настаивал Тихон.

Платон тонко улыбнулся.

– Ваш язык вызывает отвращение, – сказал он.

– Но все-таки есть много общего, – вмешался я. – Это общая апелляция не к разуму, а к расплывчатому духу. Это вечное повторение пустых слов. Но вы оказались более неуступчивыми. Вас трудно переубедить.

– Может быть, – согласился Платон. – Мы более простодушны, оттого и верим в то, что говорим.

– Но вы тверды вплоть до жестокости, – сказал я. – Вы сентиментальны, но жестоки.

– А вы развратны в своих мыслях, нравах, поступках. – Платон с удовольствием выпил еще одну стопку водки. – Почему все мертвяки, – он употребил именно это слово, – засланные сюда, родились не раньше тысяча восемьсот восьмидесятых годов? Те бы не выдержали культурного шока, не совместимого с жизнью!

– Но вы готовы рассматривать смерть как допустимое явление, у вас дети мерли, как кошки… – начал было Тихон.

– У нас Ставрогин из «Бесов» мучился от нарушения запретов. Простак! Повесился! Ваши живые бесчувственны.

– Мы по-разному бесчеловечны, – выпив водки, сказала Стелла.

Я сохранял нейтралитет: я не знал, нужно ли физическое бессмертие для людей – смерть дисциплинирует. Но неужели такая идейка – это все, что я могу выдавить из себя при всей своей вооруженности культурой? Я примитивен, как деревенский поп или дворовая собака. Я бьюсь об стену головой, но когда стена рушится – за ней открывается пустота. Однако Лядов не отказывается от физического бессмертия.

– Бессмертие – это моя профессия. Если какие-то мелкие боги склоняют меня к отказу, я просто перестаю в них верить.