– Зря вы так, мистер Линден, – посетовал джентльмен. – Очень зря. Поддерживать памятники древности в исправном состоянии – занятие дорогостоящее. Камень крошится, кровля ветшает, колокольня кренится от ветра, а наутро праздные языки болтают, будто пролетавший мимо дьявол задел ее копытом. Каким веком датируется ваша церковь? Я слышал, что двенадцатым?

– Вы слышали правильно. Когда-то здесь находилось аббатство двенадцатого века. Но после закрытия монастырей при Генрихе Восьмом его продали частному лицу – моему пращуру, между прочим. Он превратил кельи в комнаты, клуатры – в галереи. Так возникла Линден-эбби, наша родовая усадьба. Что до монастырской церкви, то ее горгульи смутили пуритан, и войска Кромвеля ее взорвали. А жаль, она была куда милее, чем наше нынешнее строение.

– Впервые вижу священника, который не хвастался бы своей церковью, – подивился проницательный Хант. – Всяк кулик свое болото хвалит – разве не так, сэр? Ваше-то чем вам не угодило?

– С какой стати вы решили, будто мне не угодило… мое болото? Церковь как церковь. Шерстяная.

Агнесс округлила губки, словно хотела задать вопрос.

– Это значит, что по ее стенам растет шерсть, – подсказал ей дядя. – Тепло и уютно в февральскую стужу.

– Да полно вам, сэр, нет, ну честное слово! – вмешался староста. – Это значит, мисс Тревельян, что церковь построена на доходы от продажи руна. Таких в центре много, но и у нас попадаются.

– Купцы порадели для других купцов. Каждый витраж подписан, все стены в гербах. Ремонт проплачен на столетия вперед. Если уж вам не на что потратить деньги, мистер Хант, то отдайте их на приходское пособие для бедных.

Брови мистера Ханта поползли вверх, лоб собрался в толстые морщины.

– Пособие? Правильно ли я расслышал, сэр? В вашем приходе беднякам по-прежнему приносят еду на дом? Сие расточительство их развращает.

– Что же им, умирать от голода? Неурожай тянется уже пять лет.

– Тем беднякам, что не могут сами себя обеспечить, должно подать заявку в работный дом.

При этих словах Агнесс содрогнулась, а мистер Кеттлдрам промокнул лоб платком размером с небольшую скатерть и украдкой отжал его – в помещении стало жарче.

– А не поможете ли вы мне выбрать гардины, мисс? Сам-то я навряд ли отличу бархат от какого-нибудь там гроде-на-пля, – воззвал он к девушке, настойчиво уводя ее в сторону.

Неприязнь ректора к Законам о бедных была известна всему приходу. И хотя благонамеренные люди сходились во мнении, что в работных домах нищих и накормят, и уберегут от бесчинств, а заодно и налоги на их содержание поползут вниз, открыто с пастором никто не спорил. Особенно после того инцидента на заседании приходского совета. Это когда мистер Линден в сердцах ударил кулаком по столу, а инструкции по постройке работного дома взвились до потолка и кружили там, причем в компании чернильницы и пресс-папье. Долго еще члены совета искали источник сквозняка. Шквального сквозняка. Стол ведь тоже поднялся на пару футов.

– Мужья отдельно, жены отдельно, матери видят младенцев только по воскресеньям. Дети семи лет от роду треплют пеньку, стирая подушечки пальцев в кровь. Бывшие рабочие, покалеченные на фабрике, глодают заплесневелые кости, – подойдя к чужаку почти вплотную, со спокойной, размеренной злобой проговорил Линден. – Так, по-вашему, должны жить люди в самой цивилизованной стране мира?

Мистер Хант улыбнулся ему заговорщически, словно они вместе разбойничали на большой дороге.

– «Люди», сэр, тут ключевое слово, – шепнул он. – Мы сами решим, как нам жить. Хотя взгляд со стороны тоже бывает полезен. С той стороны. А, сэр?

От неожиданности пастор отступил на шаг. Сдержанность – вот главный признак джентльмена, напомнил он себе. А его верхняя губа всегда была такой напряженной, что ее судорога сводила. Вот и сейчас он изобразит недоуменный взгляд, ни единым словом не выдаст свое волнение, потому что все в прошлом и никогда не воротится…

– Всегда к вашим услугами, сэр. Обращайтесь, если что.

Не смог.

Мистер Хант побледнел и сунул руку в карман брюк. Что это он там припас? Бумажку с надписью «Абракадабра»? Веточку бузины, засохшие ягоды рябины, камень с дыркой? Еще какой-нибудь экспонат из музея естествознания? И вытаскивает ли он талисман, когда сдает одежду в прачечную? А то как бы прачки на смех не подняли. Пастор почувствовал, что сам вот-вот расхохочется, настолько дикой была ситуация.

Что ж, ваше слово, мистер Хант. Ну же. Или рациональному человеку такое не вымолвить?

И почему на душе так легко, если вокруг рушится мир?

Может, потому, что души-то и нет?

– Мы еще встретимся, – совладал с собой мистер Хант. – Вот только улажу кое-какие дела, и сразу вернусь за вами.

Позвав друга, он поклонился мисс Тревельян и долго не разгибался, то ли выражая ей свое глубочайшее почтение, то ли силясь что-нибудь у нее рассмотреть через слои муслина.

– Приходите на чай, сэр, – уже в спину ему сказал пастор. – Пить вы его, конечно, не станете, зато у меня красивый сервиз.