Шрифт:
– То есть как исчез? На твоих глазах?! – На лице леди Мэлфорд появилось странное выражение одновременно неверия и счастья.
Но Агнесс, погруженная в свои заботы, не заметила этого и грустно пояснила:
– Вскочил на коня и был таков.
– А-а.
Леди Мелфорд прошлась вокруг фонтана, не замечая, как розы цепляют и рвут кружевные оборки ее платья.
– Я надеялась, что ты навестишь меня просто так, Агнесс. А ты, оказывается, пришла по делу, – возмущалась она. – Пока мистер Линден отсутствует, защищать их придется мне – так, по-твоему? А если я не захочу?
– Лавиния, вы должны.
– Ах, только не заводи речь о долге. Ненавижу это слово. Если ты прочитаешь «Отче наш» наоборот, я ничего не буду иметь против. Но долг – нет уж, только не под моей крышей. Ты, вообще, знаешь, что миссис Билберри говорит обо мне? Какие слухи распускает? И хорошо бы только обо мне, но о моих родителях!
Леди Мелфорд встала напротив нее и сверлила ее взглядом, но Агнесс упрямо молчала. Наконец раздался вздох.
– Что ж, добивать падших – занятие утомительное. Нужно слишком низко нагибаться. Я могла бы помочь Милли. Если, конечно, моя дорогая девочка меня попросит.
«Если попросит правильно», – догадалась Агнесс.
Ей вспомнился обреченный взгляд Милли, усталая покорность, вскипающая отчаянием, когда становится ясно, что весь мир действительно против тебя и кроме пинков ждать от него, в сущности, нечего. Тот же взгляд, какой проскальзывает у Мэри. Ей хотелось рассказать обо всем Лавинии, но она не посмела.
Лавиния не захочет это услышать.
Она захочет услышать лепет.
И Агнесс залепетала:
– Ах, пожалуйста, пожалуйста, Лавиния! – Она надула губки и умоляюще сложила руки. – Неужели вы сделаете это для меня? Неужели сделаете?
По тому, как леди Мелфорд смягчилась и ласково погладила ее по щеке, Агнесс поняла – получилось! А заодно и то, что детство уже закончилось. Наверное, закончилось давно, но Агнесс почувствовала это только сейчас.
Маленькой девочке едва ли удастся так хорошо себя сыграть.
– Я все для тебя сделаю, Агнесс. Возвращайся домой и ни о чем не тревожься. А мне надо подумать.
5
«У Милли будет ребенок от Эдвина Лэдлоу, но теперь-то они поженились, так что все по– честному…»
Какой у Агнесс нежный голосок.
Наверное, такие голоса у ангелов.
Или у добрых соседей.
У фейри…
У фейри, которые никогда не показываются простым смертным. Тем, кто родился без дара видеть их… Тем, кто родился без капельки волшебной крови, заблудившейся в человеческой.
А некоторым повезло родиться наполовину фейри. Они видят. Они чувствуют. Они в любое мгновение могут ступить на Третью дорогу, меж папоротников в холмы, в мир волшебства… И, отбросив этот дар, предпочитают тернистый путь добродетели.
Черт бы тебя побрал, Джеймс Линден, вместе с твоей добродетелью!
Это доброе пожелание, Джейми, любимый. С чертом тебе было бы веселее, чем теперь. Особенно если учесть, что много веков люди путали чертей и фейри.
Если бы я знала, кому помолиться, чтобы ты вернулся на Третью дорогу и снова был счастлив, как когда-то. Ты же был счастлив. Я знаю. Я видела.
Мы были счастливы.
Мы могли бы быть счастливы и сейчас, все эти годы, если бы ты не предал меня, если бы ты все не погубил.
Будь он проклят, твой отец.
Лавиния закрылась в своей комнате и приказала, чтобы ее не беспокоили. Исключение – только для мисс Тревельян. Мысленно добавила: «И для пастора Линдена, но он все равно не пожелает меня беспокоить…»
Она знала, что не выдержит и опять будет плакать. А ведь жестокосердная и надменная леди Мелфорд никогда не плачет. У нее нет сердца, нет души, нет в глазах источника слез, зато есть красота и много, много, много денег. И эта проклятая коллекция античной скульптуры и непристойностей. Воспоминания о прошлом и ледяное черное ничто вместо будущего.
«У Милли будет ребенок от Эдвина Лэдлоу, но теперь-то они поженились, так что все по-честному…»
Лавиния даже не помнила эту Милли. Наверняка такое же ничтожество, как и ее матушка. А жениха ее и вовсе не знала.
Быть может, если бы эту новость принес ей кто-то другой, она бы отмахнулась, как от навозной мухи, и тут же забыла. Да никто другой и не осмелился бы говорить с ней об этих отвратительных Билберри. Никто, кроме Агнесс.
Но Агнесс приходила оттуда…
Из пастората. От него.