Дойдя до дома номер 24, Жан Робер остановился.

Улица была безлюдна. Он потянул за ручку звонка и стал ждать.

Консьерж пришел лично открыть дверь.

– Натали здесь? – вполголоса спросил Жан Робер, сунув золотой в руку аристократа-консьержа для того, чтобы вознаградить его за то, что потревожили в такой поздний час.

Консьерж понятливо кивнул, проводил Жана Робера до своей комнаты и открыл дверь, которая вела на черную лестницу.

Жан Робер начал стремительно подниматься.

Консьерж запер за ним дверь.

Затем, взглянув на золотой, произнес:

– Чума ее побери! Мадемуазель Натали неплохо устроилась! Меня не удивляет, что она сегодня так элегантна!

А в это время Жан Робер поднимался по лестнице со скоростью, которая говорила одновременно о его прекрасном знании места и о желании как можно скорее оказаться на четвертом этаже, который и был целью его ночной экскурсии.

Это казалось тем более вероятным, что наверху его прихода дожидалось некоторое скрытое темнотой лицо.

– Это ты, Натали? – спросил молодой человек.

– Да, мсье, – ответила субретка, чья безукоризненная одежда в полной мере соответствовала тому, что только что сказал консьерж.

– А твоя хозяйка?

– Она уже предупреждена.

– Она сможет принять меня?

– Надеюсь, что да.

– Спроси же, Натали, спроси!

– Не желаете ли, мсье, пока пройти в голубятню? – спросила с улыбкой современная Мартон.

– Куда хочешь, Натали, куда поведешь, дитя мое. Главное, чтобы я там не оставался надолго в одиночестве.

– О, насчет этого можете не беспокоиться. Вы можете гордиться тем, что вас любят.

– Правда, Натали, меня любят?

– Черт! Вы ведь этого заслуживаете.

– Ты мне льстишь!

– Но ведь о вас говорят во всех газетах!

– А разве во всех газетах не говорят также и о господине де Моранде?

– Да, говорят, но это совсем другое дело.

– Почему это?

– Он же не поэт!

– Да, не поэт. Но зато он – банкир. Ах, Натали, поверь мне, очень немногие женщины, будь им предложено выбирать между банкиром и поэтом, выбрали бы поэта…

– Но все же моя хозяйка…

– Твоя хозяйка, Натали, не женщина, а ангел.

– А кто же тогда я?

– Ужасная болтушка, которая заставляет меня терять время.

– Входите, – сказала субретка. – Постараемся вернуть потерянное время.

И она втолкнула Жана Робера в помещение, которое молодой человек называл голубятней.

Это была милая комнатка, затянутая в сатин, как и примыкавшая к ней туалетная комната. Софы, подушки, занавески, кровать – все было из сатина. Маленький ночник, висевший на потолке в колпаке из розового богемского стекла, проливал тот слабый и приятный свет, который сильфы и ундины организовывали для королевы фей при ее путешествии по своим владениям.

Дело в том, что когда госпожа де Моранд не могла принимать Жана Робера у себя дома, именно в эту квартиру она приезжала проводить час в его обществе. Она обустроила эту комнатку для себя и на свой вкус и именно для этой цели.

А поскольку комнатка эта находилась под самой крышей, молодая женщина, как и Жан Робер, называла ее голубятней.

Комнатка вполне заслуживала это название и не только потому, что находилась она на четвертом этаже, но и потому, что там царила нежная любовь.

Никто, кроме госпожи де Моранд, Жана Робера, Натали и обойщика, который все оборудовал, не знал о существовании этого кокона для бабочки.

Именно там хранились, спрятавшись в это уединенное место, тысячи воспоминаний, которые представляют собой богатство настоящей любви: отрезанные локоны волос, упавшие с головы и носимые на сердце ленточки, букетики увядших пармских фиалок вплоть до красивых камешков, подобранных на морском пляже в то время, когда влюбленные впервые встретили друг друга и долго бродили вместе. Короче, там хранилось все самое дорогое: письма, по которым они с первого дня знакомства узнали о том, что любят друг друга, и с помощью которых они могли вспомнить все прошлое, каждую волну, каждое деревце, каждый цветок. Эти письма почти всегда являются катастрофой для любви, но влюбленные не могут не писать их друг другу и не имеют смелости сжечь. Ведь можно было бы эти письма сжечь и хранить их пепел, но пепел – это знак смерти и эмблема небытия.

На полке камина лежал маленький бумажник, куда оба влюбленных записали одну и ту же дату: 7 марта. По обеим сторонам надкаминного зеркала висели два небольших полотна, написанных лично госпожой де Моранд во времена ее девичества. Кроме того, на зеркале висели четки из слоновой кости, с которыми Лидия подошла к первому причастию. Эти четки представляли собой странную реликвию, к которой Жан Робер, суеверный, как и все поэты, относился с глубоким обожанием. Короче, в этой комнате, предназначенной для встреч и счастья, а также для ожидания и мечтаний, было все, что помогало выносить муку ожидания и увеличить счастье.