– Какого она должна быть цвета?

– Цвет не имеет ни малейшего значения.

– На сколько мест?

– На двоих.

– Вам нужна, мадам, крепкая карета?

– Мне все равно.

– Далеко ли предстоит ехать?

– Нет, шестьдесят лье.

– Вам, мадам, вероятно, хотелось бы поскорее прибыть к месту назначения?

– Да, как можно скорее, – сказала креолка, кивая.

– В таком случае, вам, мадам, нужна будет очень легкая карета, – сказал торговец.

– Хорошо! А где можно взять лошадей?

– На почтовой станции, мадам, – ответил торговец, у которого вопрос госпожи де Розан вызвал нечто вроде улыбки.

– Вы не могли бы послать за ними?

– Могу, мадам.

– А потом подогнать карету с лошадьми к моему дому?

– Будет исполнено, мадам. В котором часу?

Тут госпожа де Розан на мгновение задумалась. Свидание, или, вернее, отъезд Сюзанны де Вальженез и Камила было назначено на три часа. Это значило, что выехать ей надо было спустя час или, по крайней мере, полчаса после их отъезда.

– К половине четвертого дня, – сказала она, вручая торговцу свою карточку.

И собралась уже было уйти, но тут торговец произнес:

– Осталась еще одна маленькая формальность.

– Какая же? – удивленно спросила креолка.

– Мы должны обсудить цену, – ответил со смехом торговец каретами.

– Мне нечего с вами обсуждать, господин торговец, – гордо произнесла креолка, вынимая из кармана бумажник. – Сколько я вам должна?

– Две тысячи франков, – ответил каретник. – Но будьте уверены в том, что у вас будет прекрасная коляска, легкая и прочная одновременно. В ней вы сможете уехать хоть на край света.

– Возьмите, сколько нужно, – сказала креолка, протягивая ему бумажник.

Торговец взял две бумажки по тысяче франков и поклонился с таким почтением, как кланяются только торговцы, надувшие наивного покупателя.

– Ровно к половине четвертого, – напомнила креолка, выходя из магазина.

– Ровно в половине четвертого, – повторил каретник, снова склоняясь до самой земли.

Вернувшись домой, госпожа де Розан увидела, что Камил ожидает ее, чтобы пообедать.

– Ездила покупать безделушки, моя милая? – спросил он, обнимая ее.

– Да, – ответила креолка.

– Готовишься к нашему отъезду?

– Да, к нашему отъезду, – повторила креолка.

За обедом на Камила нашло вдохновение: он пустил в ход, чтобы развеселить жену, все запасы своего остроумия. Креолка заставляла себя улыбаться, но два или три раза, глядя на мужа, она конвульсивно сжала в руке нож для разделки жаркого. Но тот вроде бы и не замечал этого движения пальцев креолки.

Когда обед закончился, часы показывали половину третьего. Камил вдруг поднялся со словами:

– Поеду в Булонский лес.

– К ужину вернешься? – спросила госпожа де Розан.

– Мы очень поздно пообедали, – возразил Камил. – Но, если хочешь, любовь моя, давай поужинаем вместе. Пусть ужин накроют в твоей спальне, – добавил он влюбленным голосом. – Это напомнит нам наши прекрасные ночи в Луизиане.

– Ладно, Камил, ужинать будем вместе! – сказала креолка глухим голосом.

– Тогда до вечера, любовь моя! – сказал креол, целуя ее чуть более горячо и долго, чем делал это на протяжении нескольких последних недель. От этого поцелуя креолка невольно вздрогнула.

Женщины редко ошибаются в истинном значении поцелуя. Госпожа де Розан подумала в этот момент, что она еще была любима, и испытала при этом какую-то дикую радость: он умрет, сожалея о ней!

Пройдя в свою комнату, она бросила в дорожную сумку кое-что из своих вещей и достала из ящичка стола пистолеты и кинжал.

– О Камил! Камил! – прошептала она глухо, глядя на кинжал глазами, которые метали молнии. – О Камил! В сердце моем поселился дух мщения, и уже поздно подрезать ему крылья! Я хотела спасти тебя, пока еще не было слишком поздно! Тот же голос, который говорит мне: «Бей», через несколько часов скажет тебе: «Искупи!» О Камил, я так тебя любила и до сих пор люблю! Но, увы! Воля более сильная, чем моя собственная, заставляет меня отомстить за себя! Ты ведь знаешь, что, предупреждая тебя, я хотела спасти тебя от моего праведного гнева! Я же тебе говорила: «Давай уедем! Вернемся на родину! И под первым придорожным деревом вновь зацветет наша любовь!» Но ты ничего не желал слышать и решил обмануть меня и покинуть. О Камил! Камил! Это я должна носить твое имя. Потому что чувствую, как в сердце моем клокочет жажда мщения. И, подобно Катуллу, я проклинаю тебя, любя!

Тут в комнату вошла горничная и объявила, что к отъезду все приготовлено.

– Хорошо! – лаконично ответила на это креолка, складывая кинжал в ножны и пряча его в карман.

Затем, сложив ладони, она воскликнула, словно охваченная религиозным экстазом:

– Господи, дай мне силы для того, чтобы я смогла отомстить за себя!

Затем, обращаясь к горничной и надевая большое манто, сказала только одно слово:

– Едем!

Она быстро прошла через огромные апартаменты, окинув грустным прощальным взглядом мебель, картины и разные предметы, бывшие свидетелями первых и последних часов ее любви.