— Ну и что? Открыли Америку! Я и сама бы вам это рассказала, если бы вы спросили.

— Дело не в этом. Дело в том, где ты была до тринадцати лет? В твоём деле написано, что тебя нашли на вокзале и ты ничего не помнила, кроме своего имени.

— Ну, раз так написано, значит, так и было. В чём вы сомневаетесь?

— Я сомневаюсь в том, что ты ничего не помнишь.

— Но это правда. Я ничего не помню.

— Ещё там написано, что ты уверяла, что тебя похитили цыгане и заставляли играть на скрипке.

— Наверное, это так. Я смутно помню, что вечно мёрзла… играла где-то… то ли в переходах, то ли на улице… кажется, меня били… потом мне удалось бежать… это всё.

— Тогда почему, скажи мне на милость, ты явилась на эту чёртову могилу?! Может, у тебя тоже проклюнулись смутные воспоминания?! Дочку этого ублюдка тоже звали Анжелой, и она тоже играла на скрипке. Какое странное совпадение, не находишь? Мне это сразу показалось подозрительным.

— Я не пойму, что вы от меня хотите? Даже если допустить, что вы правы, то что с того?

— А то, что он мог отдать тебе то, что украл у меня. Где твой папаша, детка?

— Я не знаю. Он умер. Если бы он был жив, разве я бы жила в детском доме? Как я, по-вашему, попала туда?

— Не знаю. Это ты расскажешь мне. Тебе придётся вспомнить, иначе я рассержусь. Я ждал двадцать с лишним лет, у меня лопается терпение.

— Хорошо. Я сделаю всё, что в моих силах. Я буду вспоминать день и ночь. Но что он украл у вас? Как я могу вспоминать то, о чём не имею ни малейшего представления?

— Он украл у меня рубины. Тебе не доводилось в детстве играть с такими маленькими красными камушками?

— Не доводилось.

— Это плохо.

— Как он мог украсть у вас эти камни? Мне с трудом верится, что у вас можно что-то украсть.

— Я не всегда был таким, деточка. Раньше я был белым и пушистым. А твоего папочку я знаю, чуть ли ни с детства. Мы были друзьями.

— Не называйте его моим папочкой, я ещё ничего не вспомнила. Всё может оказаться не так, как вам представляется.

— Тем хуже для тебя. Воспоминания для тебя теперь единственный шанс.

— Очень мрачно.

— Увы. А что касается того, как он украл… я расскажу тебе эту историю в другой раз. — Альберт усмехнулся. — Я буду, как Шахерезада, рассказывать тебе по кусочку сказки.

— Скорее, Шахерезада — это я.

— Только в отличие от калифа, меня твои сказки не интересуют. Я хочу получить назад свои рубины. Мне тоскливо без них. И не нужно ничего выдумывать, я всё равно пойму, что ты врёшь. Кстати, сегодня можешь сходить погулять во дворе, Рашид будет тебя сопровождать. Одевайся! — после этих слов Альберт вышел, даже не оглянувшись.

Анжелу это покоробило, и она начала сомневаться, что сможет так просто войти к нему в доверие, не говоря о том, чтобы залезть к нему в постель. Она оделась и стала ждать Рашида. Он пришёл довольно скоро и с мрачным выражением лица попросил Анжелу протянуть ему руку. Анжела доверчиво протянула, и на её тонком запястье защёлкнулись наручники. «Можешь погулять! — с горечью подумала она. — Хотя вряд ли стоило надеяться на иное».

Анжела покорно шла за Рашидом по ступенькам лестницы, стараясь не споткнуться. Во дворе Рашид сразу увёл её в сад, подальше от двора и его обитателей. Там стояла деревянная скамейка, и Анжела с Рашидом сели на неё. Было тепло, дул ветерок, и Анжела на мгновение забыла о своих несчастьях. В принципе, Рашид ей нравился. У него был мужественный вид и открытый взгляд. Анжела временами поднимала на него глаза, но он хранил непроницаемое молчание. Тогда она решила заговорить первой.

— Тебе нравится здесь?

— Какое вам дело? Дышите воздухом, чтобы сохранить хороший цвет лица.

— Боюсь, что цвет лица скоро мне будет совершенно не нужен.

— Это не моё дело. Мне велели охранять вас.

— Почему ты так разговариваешь со мной?

— Вы пытаетесь меня спровоцировать.

— Нисколько. Просто ты мне нравишься, и я хочу с тобой поговорить.

— Не стоит этого делать. Ничем хорошим это не кончится, и в первую очередь для вас.

— Для меня? Почему? Ты всё рассказываешь Альберту?

— Нет. Только, если вы не переходите границы.

— Упаси Бог! Я только хотела узнать — ты что, до пенсии собираешься здесь торчать?

— Я уже отвечал — не ваше дело! У вас на прогулку всего полчаса, не стоит её сокращать.

Анжела передёрнула плечами и упёрла взгляд в землю. Крепкий орешек, этот Рашид. Полина сказала, что он любил Саломею… Раз способен любить, значит, не совсем безнадёжен. Как он мог позволить Альберту сотворить с ним такое? Он сказал, что Альберт спас ему жизнь… ну и что? Зачем спасать человеку жизнь, если требовать у него такое? Чем так хороша эта жизнь, если она нуждается в таких жертвах? Неужели Альберт испугался, что Рашид способен перепортить всех его баб? Но они и так все перепорчены… Любовь, вот в чём всё дело… дело в любви… Он осмелился полюбить… Этого Властитель Ада простить не смог. И он отобрал у человека то, что в его извращённом мозгу представлялось ему органом любви. Жалкий идиот! Тупоголовый баран! Разве можно запретить любовь? Но ничего, когда-то он допустит ошибку… Анжела наклонилась к самому уху Рашида и едва слышно прошелестела одно слово: «Саломея». Рашид вздрогнул, как от удара хлыстом и резко повернул голову. Анжела смотрела на деревья, как ни в чём не бывало.