Она не стала поднимать шум, призывая односельчан на подмогу. Просто растерянно закивала – и отошла.

– А теперь послушай взрослого человека, – поудобнее устраиваясь на спине у Кетарна, сказал Волкодав. Жених был, может, на год младше него, но это не имело никакого значения. Волкодав нагнулся пониже и продолжал очень тихо, чтобы слышал только Кетарн: – Тебе сказано было проводить девчонку до дома? Отцу с матерью с рук на руки передать? Ты передал?.. Тебе назад надо было скорее, на копьях сноровкой хвастаться. Не то, не приведи ваш Трехрогий, кого другого первым молодцом назвали бы. У тебя такой случай был за свою Ане с троими сразу схватиться… которые ей руки связали… Ты мне оставил ее избавлять, а теперь еще недоволен?

Трое, которых он мало не поубивал, Кетарна скорее всего бросили бы в болото, но Волкодав предпочел о том умолчать. Для него это была необыкновенно длинная речь. И, как с ним чаще всего и бывало, не слишком толковая. Волкодав сам почувствовал, что исчерпал запас говорливости на седмицу вперед, а толку не добился. И раздумывать, как бы еще вставить ума Кетарну, было некогда: из дому доносились приглушенные голоса и осторожная возня просыпавшихся служанок. Волкодав поднялся и рывком поставил на ноги охнувшего Кетарна.

– Ты сейчас пойдешь в амбар и будешь там тихо сидеть, – сказал он, вталкивая молодого вельха внутрь и пропуская туда же Ане. – Твоя невеста будет говорить, – продолжал Волкодав, – а ты будешь слушать ее и помалкивать. Она девка мудрая, так что советую. А если ей хоть одно слово грубое скажешь, я тебе язык узлом завяжу. Вокруг шеи.

Учтивостью тут и не пахло, и Кетарн, привыкший считать, что не боится никого и ничего, мгновенно вскипел бешеным гневом. Но так же быстро остыл. Волкодав произнес свое обещание очень спокойно, скучным будничным голосом. И Кетарн, как многие прежде него, отчетливо понял: венн его отнюдь не стращал. Он действительно собирался исполнить обещанное. И был вполне на это способен.

Кетарна даже замутило: так восстает желудок против пищи, которую не в состоянии переварить. У Ане блестели на глазах слезы. Ей хотелось броситься к любимому жениху, обнять, успокоить его… так ведь оттолкнет. Кетарн тоже чувствовал, что между ними впервые что-то стояло, и от этого было вдвое больней. Волкодав, окончательно исчерпавший свое небогатое красноречие, стоял за спиной Ане и хмуро смотрел на несчастного жениха. Проснувшийся Мыш высунул голову из-под свернутых крыльев и переводил светящиеся бусинки с одного на другого, соображая, не требуется ли вмешательство.

Рука Кетарна, помятая в короткой схватке, мало-помалу снова обретала чувствительность. Вместе со способностью осязать вернулась и боль, и некая часть его разума, не чуждая осторожности, стала искать причину не нападать больше на Волкодава. Достойную причину, не вызванную боязнью…

Венн не стал дожидаться, пока он эту причину найдет.

– Не все так просто, как тебе кажется, – буркнул он и вышел во двор, оставив жениха и невесту наедине. Мыш отцепился от своего гвоздя и выпорхнул следом, легко скользнув в щель уже закрывавшейся двери.

Выйдя наружу, Волкодав подставил крылатому приятелю руку и пощекотал зверька, в то же время прислушиваясь к происходившему в амбаре. Он очень боялся, что петушиная гордость все-таки толкнет Кетарна на какой-нибудь трудноисправимый поступок. Однако за дверью сперва было совсем тихо, потом раздался голос Ане. Негромкий, но очень настойчивый и убедительный. Если бы Волкодав захотел, он бы, наверное, сумел разобрать слова. Он не стал этого делать.

Государыне кнесинке снился сон. Нехороший, тягостный сон. Веселые ее, правду молвить, последнее время посещали нечасто. Но об этом она поразмыслит наяву. А во сне все принимаешь, словно так тому и следует быть.

Кнесинка Елень стояла на узкой каменистой тропе, по бокам, которой не росло ни кустика, ни травинки. Справа и слева вздымались неприступные серые скалы. Над зубчатыми вершинами медленно плыло навстречу косматое серое небо.

А из-за скал… наступало, подкрадывалось, ползло… нечто безымянное и безликое, пока еще невидимое за поворотом тропинки, но такое, что кнесинка знала: стоит ей хоть мельком увидеть это, и она сейчас же умрет.

Она была не одна, она видела рядом с собой Волкодава. Его спину в кольчуге, казавшей вороненые кольца из-под кожаного чехла. Он медленно пятился по тропе, яростно с кем-то рубясь, принимая неравный, отчаянный бой. Ее Неведомый Ужас был для него просто врагом из плоти и крови, которого вполне можно было достать ударом меча…

Потом кнесинка заметила, что на ней самой тоже были кольчуга и шлем, а в руке блестел меч. С которым она обращаться-то как следует не умела.

«Беги, госпожа!» – не оборачиваясь, прохрипел Волкодав.

И кнесинка почувствовала, что в самом деле может убежать и спастись. Просто повернуться и убежать. Что-то подсказывало ей, что она здесь была вроде стороннего зрителя: можно спокойно уйти прочь.

«А ты как же?..» – закричала она. Волкодав не ответил. Он действовал мечом с той убийственной силой и быстротой, что так часто завораживала ее на заднем дворе крома.