— Какой тогда был год? — спросил он.

— Семьдесят шестой. Суровая зима.

— Поланец — это сандомежский повят?

— Сташовский, совсем рядом. Но тогда это было одно и то же Тарнобжегское воеводство. Я работал здесь, и процесс тоже проходил здесь. Воеводский суд в Тарнобжеге с центром в Сандомеже — так тогда это называлось.

Поланец, а деревня неподалеку Поланца называлась, кажется, Зрембин — с каждым новым названием Шацкому вспоминались книги, которые он читал на эту тему. Кралль, Вратный и еще этот журналист — Лука, кажется. Вспоминались факты, перед глазами всплывали картины. Ночь перед Рождеством, Сойда…

— Как звали Сойду?

— Ян.

Ян Сойда по кличке Король Зрембина, такой отыщется в каждой деревне, повез на автобусе всю деревню на ночную мессу в костел в Поланце, но в храм Божий они не вошли, а устроили в автобусе попойку — это была своего рода зрембинская рождественская традиция. В салоне тридцать человек, но ни одному из них невдомек, что все они — часть большого плана. Согласно этому плану, одна родственница под предлогом семейного скандала выманила из костела супругов Кристину и Станислава Лукашек. Молодожены. Ей шел девятнадцатый год, и была она на сносях. Вместе с ними был брат Кристины, двенадцатилетний паренек. Эта троица надеялась вернуться вместе со всеми на автобусе, но Сойда вытолкал их взашей — «король» давно уже был на ножах с семьей Калитов, то есть семьей Кристины и ее братца. Злобу его разожгло еще и обвинение, которое прозвучало на ее свадьбе: мол, сестра Сойды крадет колбасу. Никого он подвозить не собирается, пусть голодранцы топают себе по снегу пять километров до Зрембина.

И голодранцы потопали. Чуть позднее тронулся и автобус с участниками пирушки и где-то в половине пути догнал молодых. Сначала сбили паренька, тогда это еще могло показаться несчастным случаем. Но когда Сойда и его зятек Адась выскочили из автобуса и баллонным ключом укокошили Станислава Лукашека, — уже нет. Беременная Кристина, убежав в поле, умоляла своего дядьку (Сойды и Калита были в родстве) о пощаде — ведь муж-то уже убит. Но ее не пощадили и тем же ключом прикончили. Оставался еще паренек, Метек, с переломанными ногами, но живой. Его положили посреди дороги и несколько раз проехались по нему автобусом, создавая видимость несчастного случая. То же самое сделали и с телами супругов. Потом всех сбросили в ров и вернулись в костел — обеспечить себе алиби. А до этого все участники попойки успели поклясться Сойде, что станут держать язык за зубами. Клятвенный ритуал был странным — целовали распятие, давали зарок, лили кровь на листок бумаги.

Долгие месяцы следствие велось в отношении дорожно-транспортного происшествия, но что-то здесь попахивало, хотя мало кто догадывался, что вонь эта связана с тщательно подготовленным умышленным убийством. Думали, что виновные просто не хотят признаваться, кто сидел за рулем в нетрезвом виде. Ночь, скользко, несчастный случай со смертельным исходом. Это обвинение и прозвучало при задержании Адася. Однако в ходе следствия стали всплывать новые факты — но и исчезать тоже. Исчез и единственный свидетель, утверждавший, что в рождественскую ночь было совершено хладнокровное убийство. Он утонул в протекающей через Поланец речушке, хоть воды в ней было по щиколотку. Никто не мог представить только одного: что тридцать нормальных людей, свидетелей этого чудовищного преступления, жертвами которого стали трое, в том числе беременная женщина и двенадцатилетний мальчишка, могут не проронить ни слова во имя деревенской солидарности.

Никто, кроме прокурора Анджея Шотта.

— То дело чем-то сродни вашему, — Шотт вновь прочел мысли Шацкого. — Судя по тому, что мне Бася рассказывала.

— Чем именно?

— Застарелая ненависть. Надо жить в провинции, чтобы ее познать, в большом городе этого нет. Люди то видятся, то нет, да и вообще, чтоб увидеться, надо условиться. А в деревне один другому в окно заглядывает. Наставь вам жена рога, и пусть у вас с ней потом даже наладятся отношения, все равно изо дня в день на улице или раз в неделю в костеле вы будете натыкаться на того, с кем она шашни крутила. Желчь вскипает, ненависть пускает ростки, и, хоть вы ничего такого не сделаете, непременно не раз оброните: что за сволочи эти Иксинские. А сын-то слышит. И если в школе врежет сыну Иксинского, то не только за себя, но и за вас. То есть по первое число. И так кирпичик к кирпичику, покуда кто-то не погибнет, не исчезает, не утонет. Думаете, Зрембин — один такой на свете? Я так не думаю.

— Да, конечно, но все же сомневаюсь, что наши дела можно сравнивать. Там — пьяная резня, здесь — изощренная работа.

— Пьяная резня? Не смешите меня. Подогнали два автобуса, причем один — для отвода глаз. Обработали двоюродную сестру, чтобы выманить их из костела. Прихватили распятие и булавку, чтоб пустить кровь для клятвы, приготовили колбасу и деньги — за молчание. Подумали об алиби. Сойда готовился к этому недели, если не месяцы, с того самого момента, когда на свадьбе прозвучало обвинение в краже колбасы. Мне кажется, есть деревни, где такая месть готовится годами, где она переходит из поколения в поколение.

Его охватило беспокойство. С какой еще стати? Потому что Шотт вспомнил о переходящей из поколения в поколение ненависти? У него тоже была эта теория, поэтому он и велел Мышинскому порыться в архивах. Но его охватило беспокойство, а обычно оно появлялось, когда он что-то проглядел, а не когда его теория находила подтверждение. Что, если и впрямь зрембинское дело имело нечто общее со стилизованным убийством супругов Будник? В зрембинском еще более чудовищным, чем само убийство, стал заговор молчания. Страшный, необъяснимый. Заговор, раскрытай Шоттом.

— Как появилась идея разоблачения в зале суда? — спросил он старого прокурора. — И почему все так долго тянулось?

— Эти люди уже привыкли к постоянным допросам в милиции и прокуратуре, заученно повторяли свои версии, и никакие угрозы не приносили результатов. Их можно было допрашивать до скончания века, но следствие и без того затягивалось, надо было писать обвинительный акт, все сроки уже миновали. Это был риск — идти на судебное заседание, имея на руках лишь косвенные улики, — но мы рассчитывали, что в суде появятся несокрушимые доказательства. Мы долго обсуждали с капитаном, имеет ли смысл все поставить на одну карту.