— «Отцы не должны быть наказываемы смертью за детей, и дети не должны быть наказываемы смертью за отцов; каждый должен быть наказываем смертью за свое преступление», — процитировал прокурор Второзаконие.

Вильчур, ни на минуту не отрывая от него взгляда, зачастил непонятными словами, мелодия которых была то распевной, то рвущейся, а то проникнутой тоской блюза, наверняка это был иврит. Шацкий вопросительно поднял бровь.

— «Ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода». Исход. Как вы прекрасно понимаете, на всё найдется библейская цитата. Но это неважно. Важно, что вы ошибаетесь и что эта ошибка может иметь страшные последствия.

— Я бы мог сказать вам, инспектор, что я много раз слышал подобные слова от задержанных, только зачем? Вы ведь слышали их еще чаще и лучше меня знаете, сколько в них правды.

— Иногда немного.

— В случае правды «немного» — это пустой звук.

Он кивнул, велев Маршалу вывести Вильчура.

— Завтра встретимся на допросе, а за это время подумайте хорошенько, стоит ли затруднять следствие. Эти убийства, эта стилизация, этот извращенный спектакль, эта безумная месть. Ответьте за все, по крайней мере, с достоинством.

Вильчур как раз проходил мимо него, и лицо старика оказалось совсем близко. Шацкий отчетливо различил белки глаз, поры на коже, покрытой глубокими морщинами, желтый налет от табачного дыма на усах, острые волоски в ноздрях крупного носа.

— Вы меня сроду не любили, ведь так? — с неожиданной жалостью в голосе заскрипел полицейский, дохнув в лицо Шацкому кислятиной. — И я даже знаю почему.

Это были последние слова, произнесенные Леоном Вильчуром по делу, в котором ему вменялось тройное убийство.

В прокуратуру он не вернулся. Сделал лишь два коротких звонка Мищик и Соберай. Видеться с ними он не собирался, не хотелось объяснять, реагировать на экзальтированные охи, ахи и обожемойканье. Самое основное, то есть результаты исследования Романа Мышинского, лежало у них на рабочем столе, а этого было предостаточно, чтоб подать в суд ходатайство об аресте, чем позднее и займется Соберай. А в средства массовой информации пойдет лаконичная формулировка: задержан подозреваемый. Все же остальное зависело от самого Вильчура. Если сознается, то через три месяца будет готов обвинительный акт, будет молчать — кого-то ждет длительный и кропотливый процесс на основании одних лишь улик. Скорее всего, не Шацкого — существовал разумный негласный обычай, согласно которому дела, касающиеся должностных лиц и чиновников района, попадали в другую прокуратуру. Однако Теодор Шацкий надеялся, что на сей раз удастся оставить дело здесь, а если нет, то уговорить окружную, чтобы его дали ему где-то в другом месте. Он рвался сам составить обвинительный акт и защитить его в суде. Иного варианта он не представлял.

Но при любых обстоятельствах сегодня ему заниматься этим не нужно, сегодня он может отдохнуть, он и запамятовал, когда в последний раз испытывал такую чудовищную усталость. Он еле волочил ноги и, когда остановился возле Опатовских ворот, напротив семинарии, где много лет назад повесился Хаим Вайсброт и возле которой, вполне возможно, стоял маленький Леон Вильчур, высматривая своего папочку, то не выдержал и присел на лавочку рядом с каким-то бездомным. Всего лишь на минуту. Сосед показался знакомым, он порылся в памяти, ага, ясно, зацепил Вильчура в тот вечер, когда они вместе выходили из «Ратушной», искал пропавшего дружка. Заговорить, что ли, с ним, подумал Шацкий, но вместо этого закрыл глаза и подставил лицо солнцу. Если не согреется, то хоть немного загорит. Ему не давало покоя, что на телеэкране он выглядел, как бледная изможденная спирохета.

Чувствовал он себя странно. Окончание следствия и арест преступника обычно сопровождались у него ощущением пустоты, своего рода депрессией, синдромом освобождения от сделанной работы. Но на сей раз произошло нечто иное — пустота живо заполнялась беспокойством, знакомым беспокойством нейронов, сигнализирующих, что где-то он ошибся, что-то упустил из виду.

Он понятия не имел, в чем дело, и не хотел ломать себе над этим голову. Не сейчас. Сейчас он с трудом поднялся со скамейки и побрел вверх, к Рыночной площади. Миновал бар с пельменями, миновал «Китайца», к которому за все это время у него так и не хватило духу заглянуть, на минутку остановился возле «Малютки», прикидывая: кофе с пенкой и сахарной пудрой — это то, что доктор прописал? Нет, кофе не хотелось, не хотелось возбуждения, хотелось под душ и в постель.

К тому времени, когда часы на ратушной башне залились перезвоном, объявив два часа пополудни, он доковылял до Рыночной площади. Чуть задержался, наблюдая, как город, готовясь к туристическому сезону, начинает преображаться. Он еще не видел Сандомежа в этой ипостаси, он поселился здесь в конце года, когда все уже было закрыто, от золотой польской осени не осталось и следа, а брусчатка в Старом городе была либо мокрой, либо припорошенной снегом, либо покрытой тонкой корочкой льда. Теперь город выглядел как выздоравливающий больной, который, прежде чем встать на ноги и побежать, осторожно проверяет, что ему можно, а чего нельзя. Терраса «Кордегардии» была уже обжита, возле «Малютки» хозяйка выставила наружу два столика. В глубине площади перед коктейль-баром кто-то чистил большой зонт с логотипом пива «Живец», а зеленая будка с мороженым, до сего времени наглухо забитая, стояла с открытыми ставнями. Все еще было холодно, но стоящее высоко в небе солнце не собиралось сдаваться, и Шацкий почувствовал, что этот уикэнд станет первым триумфом настоящей весны.

Ни одно кафе его не соблазнило, он свернул в сторону Вислы и спустя несколько минут был в своей квартире, которую покинул еще в среду утром. Ему не мешали ни разбросанные вещи, ни пустой холодильник. Он разделся и бросился в постель, которая все еще пахла сладковатой туалетной водой Клары.

«Что такое, почему я, черт побери, не чувствую облегчения?» — ломал он себе голову

И провалился в сон.

Довольно скоро его разбудил звонок Баси Соберай. Ей необходимо сейчас же с ним увидеться. Ладно, сказал он, и пошел под душ, позабыв, что при сандомежских расстояниях «сейчас» означает «немедленно». Он только вышел из ванной, вода еще стекала с головы за воротник темно-синего халата, а Бася уже стояла в дверях с бесформенным свертком в руке и странным выражением лица.