– Зачем? – не смогла удержаться я от бесполезного вопроса.

– Вопросов не задавать! – тут же отозвался вышколенный живой охранный автомат. – По дороге ни с кем не разговаривать, в руки ничего не брать… Идти только по дорожке…

– «Дышать только носом!» – передразнила я его раздраженно. – Идиот безмозглый…

С таким же успехом можно было ругаться с дверкой шкафа… Сколько ее ни закрывай, она вновь и вновь с тупым неживым упрямством будет открываться… Как у нас с Димой в первые дни работы агентства… Где сейчас Дима? Наверное, с ума сходит от того, что не может меня найти в этом Арбатове, доводящем москвичей до отчаяния своей медлительностью и неповоротливостью… А может быть, ему уже удалось найти «Ласточку»? И даже проникнуть на нее? Нет, нет, не нужно обольщаться пустыми надеждами…

«Что же со мной собирается сделать Лаптев? – размышляла я, шагая перед охранником. – Он, правда, сказал уже, что в живых меня не оставит, но думать об этом я просто не хочу… Может быть, он боится, что я его разоблачу, и поэтому собирается меня убить? Может быть, удастся с ним как-то договориться? Но как с ним договоришься?»

Я была полностью у него в руках, он знал тайну моего настоящего имени… И в любой момент мог сдать меня в руки правосудия. Не думаю, что милиция не захотела бы вновь лезть в те давно минувшие события… А мог и еще какую-нибудь инсценировочку мне подстроить. Чтобы вновь меня подставить и повесить на меня все, что угодно. Да хоть еще одно убийство. Его охранники застрелили бы любую из отработанных «девочек» и опять пистолет убийцы вложили бы мне в руку…

Нет, меня он не боялся! Я вдруг отчетливо это поняла. Он же не знает, что имеет теперь дело не с глупой арбатовской девчонкой Ленкой Гуляевой, а со знаменитым московским детективом Еленой Дмитриевой. Если бы Лаптеву была известна моя нынешняя жизнь, меня давно бы уже в живых не было. Он убил бы меня еще у себя в кабинете, а на «Ласточку» доставил уже мой труп…

Ну а если он все же согласится оставить меня в живых? Что ждет меня тогда? Работа в одном из этих павильонов?

«Работа! – я презрительно фыркнула. – Обслуживать сексуальные прихоти московских пижонов! Вновь вернуться к тому, от чего я ушла? Разве я выдержу это? Да я же удавлюсь от такой жизни! А Лаптев меня в любом случае убьет, даже если я не смогу это сделать сама. Убьет, когда я потеряю ценность для клиентов. А это случится, надо полагать, очень скоро… Да и не умею я жить в неволе. Так же, наверное, закопают меня в овраге, как и немало моих предшественниц, хитростью, обманом или силой увезенных Лаптевым на "Ласточку" и зачахших здесь, в этих павильонах, от тоски по свободе и постоянного унижения…»

Я вспомнила одну из фраз Лаптева в последнем разговоре со мной и хмыкнула иронически, несмотря на охвативший меня кисляк. Да нет, не все, конечно, зачахли. Некоторым, наверное, удалось сделать у Лаптева карьеру…

Да-а, закопать в овраге он меня всегда успеет. И места хватит…

Домик, к которому привел меня охранник, оказался небольшим круглым павильоном, собранным из каких-то легких на вид металлопластиковых конструкций, современных, но без вычурности, присущей главному зданию. Охранник толкнул меня к двери.

Внутри оказалось две комнаты, в одну из которых меня втолкнули и заперли за мной дверь. Комната была круглой, довольно обширной, метров, наверное, в тридцать, с широкими окнами, которые закрывали жалюзи. Огромная кровать занимала, наверное, треть комнаты. Еще треть была отведена под небольшой бассейн с фонтаном в виде абстрактной фигуры. При легком напряжении воображения в ней можно было увидеть нечто фаллическое. Кроме кровати, в комнате были два огромных мягких кресла, небольшой низкий столик и три высоких, не меньше полутора метров в высоту, напольных вазы. Я успела заметить, что потолок в комнате зеркальный. Может быть, были и еще какие-то детали, но на них мне уже не хватило времени. Все мое внимание приковало к себе одно из кресел. В нем сидел Лаптев. Он смотрел телевизор. При моем появлении он выключил его и принялся смотреть на меня, на то, как я озираюсь.

Но он не дал мне долго осматриваться.

– Что ты озираешься, словно тебе здесь жить придется!.. – спросил он, не ожидая, впрочем, от меня никакого ответа. – По сравнению с твоей вшивой арбатовской квартиркой это просто рай… Но не обольщайся, здесь тебе придется прожить гораздо меньше, чем в твоей прежней квартире. Ты вряд ли доживешь до завтрашнего утра. Скажу тебе даже больше – ты не доживешь до него. И знаешь, почему? Потому что милиции гораздо проще разбираться с твоим трупом, чем с тобой в живом, так сказать, виде. Да у них, собственно, и вопросов-то к тебе нет. Труп Николаева найден у тебя в квартире. Накануне тебя видели с ним вместе и запечатлели вас на снимках. Сама ты из города скрылась, что уже само по себе доказывает твою виновность. А останься ты жива, ты бы принялась нести всякий вздор о том, что тебя нанимал на работу Лаптев, что ты не виновата, что ты не убивала крупного арбатовского политического деятеля, что тебя подставили.

Он немного помолчал, потом вздохнул почему-то с каким-то сожалением и заговорил вновь:

– Да, радость моя, тебя подставили, и подставил именно я, старый дурак. Знаешь, почему – дурак? Потому что надо было врезать тебе самому, вырубить тебя получше, чтобы ты совсем коньки отбросила. Этот хлюпик Николаев ударил тебя слишком нежно, наверное, все никак не мог забыть ночь, проведенную с тобой на яхте… Мне, представь себе, и об этом известно…

Я не верила ни одному его слову. Николаев меня ударил? Что он несет? Наверняка Николаева к тому времени или уже убили, или он тоже был без сознания. Хотя мне и не нравилось тогда поведение Николаева, каким-то оно было слишком высокомерным, что ли, но чтобы он меня ударил? Не может этого быть!

Плохо то, что я не знаю, что случилось после того, как я потеряла сознание. Теперь этот мрачный тип может говорить все, что угодно, может даже утверждать, что это я убила Николаева, я не смогу узнать, правду ли он мне говорит.

Отчетливо я помню лишь, что в какой-то момент после того, как мы с Николаевым вошли в кабинет Лаптева, я потеряла сознание. Да, вероятнее всего, меня кто-то тогда ударил – у меня до сих пор сохранилось отчетливое воспоминание о том, как в затылке у меня что-то взорвалось и какими-то острыми огненными осколками заплясало перед глазами. Комната накренилась, и я, помню, удивилась, почему Лаптев не падает, стоя на стене…