Итак, с формальной стороны у него все готово.

Потом он читал о самоубийствах и самоубийцах. Он даже и не подозревал, сколько об этом написано! Особенно в интернете. Там гораздо больше о самоубийствах и убийствах, чем о свадьбах или рождениях. Исключая разве что рождение Христа. Техническая и практическая стороны. Со статистикой в табличках и цветными графиками. Когда, где, во сколько и прежде всего – каким именно способом. Самоубийство, оказывается, является своего рода досконально изученной и описанной наукой. Оказывается, вопреки создаваемому средствами массовой информации впечатлению, с жизнью добровольно расстаются чаще все-таки пожилые люди, а не молодые, а средства на их счетах и их пенсии имеют «фискальное значение для общества». Так пишет в своей статье, опубликованной в приложении к уважаемой «Файненшал Таймс», одна экономистка из Хельсинки, которая провела исследования по заказу и на деньги какой-то комиссии Евросоюза. В Финляндии процент самоубийств самый высокий, поэтому такие исследования для них наиболее актуальны и важны. Из таблички, приложенной к статье, следовало, что годовой оборот средств, оставленных на счетах самоубийц, превышает годовой оборот средств на вновь открываемых счетах, которые в Финляндии заводятся бесплатно. Впервые, пожалуй, в жизни Йоахим читал научную статью с таким гнетущим и неприятным чувством.

Потом он перешел к художественной литературе.

Ее тоже много, но большинство произведений – независимо от эпохи написания – проникнуто вертеровским романтично-патетичным восторгом. Такие книги он просто пролистывал и откладывал в сторону. Спокойнее, с толком и без излишнего трагизма писали о самоубийцах (из поляков – для Йоахима это было ближе) Ян Маркс, Брунон Холыст и Стефан Хвин. О первых двух он раньше и не слышал. Хвин писал лучше всех. Научно, аналитично, без соплей и слез, с исключительной объективностью. Он препарирует человеческую душу, как хирург скальпелем препарирует мозг, и находит и описывает причины радикального нежелания жить. Йоахим три дня и три ночи читал на чердаке его книги. Два толстых тома, каждый больше четырехсот страниц, не считая нескольких приложений. В процессе чтения Йоахим заметил, что самоубийство начинает приобретать для него если не смысл, то по крайней мере объяснение и оправдание.

Это после чтения Хвина он принял окончательное решение.

Через неделю он поехал с женой в банк. Переписал счета на детей. Хотел на обоих сразу, но в Польше это не разрешается, поэтому он оформил все на Марысю – она всегда заботилась о младшем брате. В тот же день позже он пригласил нотариуса на дом и оформил все документы на недвижимость. Жену он успокоил, солгав, что «сейчас самое время это сделать, потому что должны увеличиться налоги». Вечером, прежде чем подняться к себе на чердак, они с женой сели за стол в кухне. За чаем он ей сообщил, что «вероятно, поедет в середине июля на конференцию в Сопот». Она обрадовалась, взяла его за руку: «Я поглажу тебе ту голубую рубашку, – тихо произнесла она, – ты в ней такой красивый…» Он долго целовал ей руку. Ночью он сошел вниз и лег рядом с ней на постель. Она гладила его по волосам. Он прижался к ней как можно теснее. Прощаясь…

Йоахим решил остановиться в отеле.

Дома у него бы не получилось. Для такого дела нужно полное одиночество. В совершенно чужом месте. Дома ты никогда не бываешь по-настоящему один. Даже посреди ночи, на пустом чердаке, закрытом изнутри на все замки. Дома невозможно отвлечься от хороших воспоминаний, связанных с этим местом, – слишком много в воздухе знакомых и родных запахов, слишком много узнаваемых голосов и звуков, слишком много картин и образов, которые встают у тебя перед глазами независимо от твоего желания.

Капающий кран на кухне, где ты купал своих детей в красной пластиковой ванночке, – она и сейчас лежит на чердаке в углу. Купание… это, пожалуй, были единственные моменты, когда он касался своих детей и их обнимал. Потом он уже только разговаривал с ними.

Жалобное мяуканье старой кошки под дверью соседа. Она, гонимая инстинктом, выходит на охоту поздним вечером и возвращается с добычей уже глубокой ночью, когда во всех окнах гаснет свет и все двери закрываются. И мяукает – и так жалобно, будто младенец плачет. Ему всегда было жалко ее, эту кошку, жалко и сейчас. Одно время он набрасывал плащ прямо на пижаму, выходил и стучал в соседскую дверь. Перестал так делать с тех пор, как однажды у него случился приступ, он споткнулся об игрушку, брошенную соседскими детьми в саду, упал лицом вниз на бетонную лестницу, сломал нос и вывихнул правую руку.

Стук колес проезжающего поезда. Смутные воспоминания о каких-то нежных прощаниях и встречах на вокзале, а сразу вслед за этим – как гром среди ясного неба – мучительно яркое воспоминание о пережитом ужасе, когда под утро, в тисках невыносимого отчаяния, под действием целого коктейля из лекарств, алкоголя и тоски, он с криком побежал напрямую через поле, чтобы лечь на рельсы и все наконец раз и навсегда закончить. Когда поезд подъехал, Йоахим был всего в нескольких сотнях метрах от него, запутавшись в колючей проволоке, которую кто-то предусмотрительно натянул вокруг своего участка. Как эпилептик в конвульсиях, он бился головой о твердую, смерзшуюся землю. Потом долго стоял на коленях с молитвенно сложенными руками, не отрываясь, смотрел на пути и плакал. Домой ему удалось вернуться затемно. Никто его не заметил. Он закрылся на чердаке и не выходил оттуда трое суток. При звуке проезжающих поездов он затыкал уши и накрывал голову одеялом и подушкой.

Успокаивающие, знакомые звуки обычной, рутинной, ежедневной возни внизу. В кухне, в гостиной, прихожей. Звон тарелок, еле-еле слышные звуки музыки из радиоприемника на холодильнике, звонок телефона, смех и возбужденные голоса детей и иногда Урсулы, свисток чайника, шум пылесоса, кукование кукушки в часах, вой кофемолки, стук в дверь, скрип несмазанных дверных петель, которые он давно обещал смазать, звук поднимающейся и опускающейся двери гаража, лай соседской собаки, когда выезжает машина Урсулы…

Нормальные, обычные звуки происходящей вокруг жизни.

А он больше не хочет жить. Наступил такой момент, когда продолжение уже не имеет для него никакого смысла. Ничто не может его заставить встать утром с постели и жить дальше, и нести свою ношу. Он считает, что каждый человек имеет право выбрать этот момент сам. Дату своего рождения нельзя выбрать самостоятельно, но должно существовать право выбрать самому дату собственной смерти. Это не значит, однако, что он может спокойно портить своим самоубийством этот дом и жизнь близким, которые здесь останутся. Потому что это разные вещи: умереть в своей постели от рака или повеситься на поясе от штанов.