Что касается тех трансформаций, которые Юм совершил с этикой и историей религии, об этом ниже. В концепциях современных нам «философских антропологов» и «эмотивистов», утверждающих, что наука субъективна, юмистские мотивы несколько ослаблены и приглушены, но они живы. Впрочем, эти мотивы и у самого Юма в его зрелых эссе стали несколько «умереннее». Юм приноровил их к умонастроению далекой от философии буржуазной публики и придал им роль средства, упорядочивающего психологию повседневной жизни. В сочинениях же Юма по критике религии изменение акцентов пошло по противоположному направлению: здесь он рассуждает о психологических детерминациях религиозных иллюзий вполне в духе материализма XVIII в. Так, решительно отрицая возможность чудес, он ссылается на строгое единообразие причинно-следственных отношений в природе.

Как оценить учение Юма о причинности? Он был прав в тех случаях, когда критиковал ограниченно-метафизические представления о каузальном воздействии как об однолинейной передаче толчка, нажима и т. п., которые бытовали среди ученых и философов XVIII в. Прав был Юм и в том, что в основе представлений о причинности у не искушенных в науке и поверхностно смотрящих на вещи людей порой оказываются ассоциативные связи.

Но Юм был не прав, полагая, что наука его времени ни в чем не вышла за пределы механического схематизма. Ведь уже учение Ньютона о всемирном тяготении и его закон равенства действия и противодействия раскрывали новые горизонты понимания каузальности, о существовании которых Юм и не подозревал.

В целом концепция причинности Юма поверхностна, чисто описательна, созерцательна и пассивна, и все это потому, что она построена на неверной и зыбкой почве агностицизма. Современный нам шотландский комментатор Юма Э. Флю довольно метко обозначил ее как «позицию паралитика». Это не помешало, впрочем, тому, что все неопозитивисты XX в. положительно оценили юмистскую концепцию причинности и приняли ее на вооружение. Если что они и устранили из нее, так это признак временной последовательности. М. Шлик и Б. Рассел пришли к убеждению, что все равно, считать ли, что прошлое есть причина будущего или же, наоборот, будущее есть причина прошлого, важно лишь то, что мы можем «калькулировать», то есть логически выводить следствия из математических формул законов чувственных явлений. Речь здесь идет о таких следствиях, которые поддаются прямой или косвенной эмпирической проверке, а значит, сопоставлению с будущими ощущениями субъекта.

Как подчеркивает Ф. Энгельс, агностическое учение Юма о причинности опровергается общественно-исторической практикой, которая изменяет вещи и процессы таким образом, что выполняются ранее сделанные прогнозы и реализуются предварительно поставленные цели. «…Доказательство необходимости заключается в человеческой деятельности, в эксперименте, в труде: если я могу сделатьнекоторое post hoc, то оно становится тождественным с propter hoc… благодаря деятельности человекаи обосновывается представление о причинности,представление о том, что одно движение есть причинадругого» (7, стр. 544–545).

В ходе практического взаимодействия с объектами люди изменяют их не только в согласии с ранее полученными об этих объектах и их связях знаниями и со своими намерениями изменить их так-то и так-то, но и в соответствии со своими стремлениями лучше и полнее при этом познать мир. Эти стремления осуществляются не сразу, но все же они осуществляются вопреки уверениям Юма в его «Трактате…», будто люди никогда не смогут надежно познать причины, по которым хлеб способен их насыщать, а болезни могут одолеть человеческий организм или же оказаться им побежденными и т. д. Конечно, познание причинно-следственных связей и закономерностей дело нелегкое, и оно дается не сразу. «…Иногда случается, — писал Энгельс, — что не повторяется того же самого, что капсюль или порох отказываются служить, что ствол ружья разрывается и т. д. Но именно это доказываетпричинность… ибо для каждого подобного отклонения от правила мы можем, произведя соответствующее исследование, найти его причину…» (7, стр. 545). Итак, люди в состоянии познаватьсвязи между причинами и следствиями.

А что означает у Юма сам термин «познавать»? Что понимает он под переходом от одних знаний к другим, более надежным? Юм понимает «познание» как упорядочение впечатлений, а переход к более надежным знаниям — как смену одних схем упорядочения впечатлений другими. Когда спустя двести лет неопозитивист К. Поппер стал истолковывать процесс развития знаний как постоянное использование метода проб и ошибок и на этом основании возникла аналогия познания с поведением животного, ищущего выхода из лабиринта, он недалеко ушел от взглядов Юма, в принципе неспособных объяснить не только будущие, но и уже имеющиеся достижения науки. А когда другой представитель «философии анализа», И. Лакатос, признал, что наука развивается путем сложного процесса частичных «вытеснений» одних теоретических концепций другими, он тем самым отошел от юмистских традиций, оказавшихся несостоятельными.

Ложность концепции причинности у Юма в концентрированном виде выступает наружу в следующем обстоятельстве: в первой книге «Трактата о человеческой природе» он считает ошибкой выводы, идущие от факта последовательности внешних впечатлений к существованию между ними причинной связи, а во второй и третьей книгах использует регулярную последовательность определенных психических явлений (например, идей после впечатлений) в качестве твердого будто бы основания для однозначного вывода о существовании между этими явлениями необходимой причинно-следственной связи! И вообще фальшивой у Юма оказывается постановка вопроса: о какой причинности он печется? Об объективной ему не стоило рассуждать вообще, коль скоро он отверг возможность доказательства существования объектов вне нас вообще. А субъективная явно невозможна в самом главном ее виде, когда она представляет каузальную связь между самыми яркими из перцепций, то есть между впечатлениями.

Только на основе диалектико-материалистического учения о соотношении относительной и абсолютной истины находит свое содержательное и надежное обоснование принципиальная возможность объясненияи все более глубокого раскрытиякаузальных связей. Только таким путем находит свое действительное оправдание возможность предвидения, которое, с точки зрения Юма, оказывается каким-то непонятным чудом, хотя сам он возможность чудес отрицал. Предвидение же того, как именно будет изменяться В, если мы так-то и так-то изменим А, укрепляет нас в сознательном убеждении (а не в механически возникшей «вере»!), что здесь налицо каузальная связь А– > Ви что мы ее познаем. Ведь еще Ф. Бэкон при построении своих «таблиц степеней» усматривал в одинаковости тенденций количественного изменения Аи Вважный довод в пользу того, что перед нами каузальная связь.