– Посмотри, Олимпий, как они побледнели, – произнесла она, подняв ко мне печальное лицо, и указала на красные пятна. – А ведь он совсем недавно умер! Даже благодарность человеческая не исчезает быстрее. С чем ты пожаловал? Дурные вести написаны в твоих темных глазах, которые напоминают мне что-то такое, что по-прежнему ускользает от меня.

– Вести не добрые, о царица, – ответил я. – Мне сообщил их Долабелла, а он это услышал от самого секретаря Октавиана. Через три дня Октавиан отправит тебя с принцами Птолемеем и Александром и принцессой Клеопатрой в Рим, чтобы на потеху ликующей римской толпе провести вас по римским улицам в Капитолий, где ты клялась занять трон.

– Не бывать этому! – вскричала она, вскакивая с кресла. – Я никогда не стану идти в цепях за колесницей Октавиана! Что же мне делать? Хармиона, скажи, есть ли выход?

Хармиона встала и посмотрела на нее через длинные опущенные ресницы.

– Госпожа, ты можешь умереть, – негромко произнесла она.

– Конечно, как же я забыла, ведь я могу умереть! Олимпий, у тебя есть нужное зелье?

– Нет, но если царица пожелает, к завтрашнему утру оно будет готово. Я приготовлю такое быстродействующее и сильное зелье, что даже боги не смогут разбудить того, кто выпьет его.

– Так приготовь же свое зелье, властитель Смерти!

С поклоном я ушел, и всю ночь мы с Атуа трудились, готовя смертоносный яд. Наконец он был готов, Атуа налила его в хрустальный фиал и посмотрела через него на огонь, пылавший в очаге, ибо жидкость была прозрачной, точно родниковая вода.

– Ла-ла! – пропела она своим скрипучим голосом. – Подходящий, поистине достойный напиток для царицы! Когда пятьдесят капель этой водицы моего приготовления попадут на ее алые губки, ты будешь отомщен, о Гармахис! Ах, как бы я хотела быть там в эту минуту, чтобы увидеть конец той, кто погубил тебя! Ла-ла! Это будет восхитительное зрелище!

– Месть, это стрела, которая часто разит самого лучника, – сказал я, вспомнив слова Хармионы.

Наутро Клеопатра, спросив разрешения у Октавиана, отправилась в гробницу Антония, сетуя на то, что боги Египта покинули ее. Она поцеловала гроб, укрыла его цветками лотоса, потом вернулась к себе, погрузилась в бассейн, умастила себя благовониями, надела свой самый роскошный наряд и с Ирас, Хармионой и со мной села ужинать. Во время ужина она вся словно светилась, как вечернее небо на закате, и снова, как в былые времена, шутила и смеялась, рассказывая о пирах, которые они устраивали с Антонием. Сказать по правде, никогда она не казалась мне краше, чем в тот последний роковой вечер, когда должна была свершиться месть. За рассказом она вспомнила и тот ужин в Тарсе, на котором она растворила и выпила жемчужину.

– Как странно, – сказала она, – что разум Антония в последние минуты перед концом обратился именно к тому вечеру и он заговорил о Гармахисе. Хармиона, ты помнишь этого египтянина, Гармахиса?

– Конечно, о царица, я его помню, – медленно произнесла она.

– А кто он такой, этот Гармахис? – спросил я, потому что мне хотелось узнать, хранит ли она печаль обо мне.

– Если хочешь, я расскажу. Это странная история, но теперь, когда все счеты с жизнью кончены, об этом можно говорить, ничего не опасаясь. Этот Гармахис был потомком древнего рода египетских фараонов, его даже тайно венчали на царство в Абидосе и отправили сюда, в Александрию, для того, чтобы свергнуть нашу правящую династию Лагидов. Прибыв, он проник во дворец, и я назначила его своим астрологом, потому что он был очень искусен в магии… Почти так же, как ты, Олимпий… И он был удивительно красив. План его был таков: он должен был убить меня и объявить себя фараоном. Враг это был могущественный, заговор был очень силен, ибо его поддерживал весь Египет, а у меня почти не было друзей. Но в ту самую ночь, когда он должен был исполнить задуманное, в тот самый час, ко мне пришла Хармиона и обо всем рассказала. Она случайно узнала о готовящемся заговоре. Но потом – хоть я и ничего не говорила об этом, Хармиона, – потом я усомнилась в твоем рассказе. Клянусь богами, я и по сей день считаю, что ты любила Гармахиса и предала его за то, что он пренебрег тобой. По той же причине ты так и не стала ни женой, ни матерью, что противно женской природе. Ну же, Хармиона, открой нам правду; сейчас, когда конец близок, можно говорить обо всем без утайки.

Хармиона вздрогнула и ответила:

– Ты права, о царица. И я тоже участвовала в заговоре. Я предала Гармахиса за то, что он отверг меня, и из-за своей огромной любви к нему я так и осталась одна. – Она посмотрела на меня, встретилась со мной взглядом и спрятала глаза, скромно опустив ресницы.

– Я так и знала! Воистину женщины непредсказуемы! Впрочем, не думаю, что Гармахис был благодарен тебе за твою любовь. А ты что скажешь, Олимпий? Ах, и ты, Хармиона, значит, оказалась предателем! До чего все же опасна жизнь монархов! Их на каждом шагу подстерегает измена. Но я прощаю тебя, потому что с тех пор ты служила мне верой и правдой.

Но я продолжу свой рассказ. Гармахиса казнить я не осмелилась: его сторонники могли подняться в ярости и сбросить меня с трона. Но вот что интересно. Несмотря на то, что он хотел убить меня, этот Гармахис, сам того не осознавая, любил меня, и я о чем-то таком догадывалась. Потом я постаралась привязать его к себе покрепче – меня привлекали его красота и ум, а Клеопатра, если хочет, может покорить сердце любого мужчины. Поэтому, когда он, пряча кинжал в своей одежде, пришел убивать меня, я пустила в ход все свои женские чары, и нужно ли говорить, кто оказался победителем? В таком поединке всегда побеждает женщина! О, я до сих пор помню выражение глаз этого падшего принца, этого клятвопреступного жреца, развенчанного фараона, когда он, выпив отравленное усыпляющим зельем вино, погружался в постыдный сон, навеки лишивший его чести и славы. А потом я увлеклась им, хотя это чувство нельзя назвать любовью, ибо в конце концов мне наскучили его ученость и вечная мрачность – чувство вины и больная совесть не давали ему веселиться. А он… Он любил меня, забыв обо всем на свете, и тянулся ко мне, как пьяница тянется к кубку на свою погибель. Полагая, что я выйду за него замуж, он открыл мне тайну сокровищ, спрятанных в пирамиде Менкаура. Тогда мне было очень нужно золото, и мы вместе с ним проникли в пирамиду. В ужасной гробнице было очень страшно, и все же мы добыли сокровища. Они были спрятаны в груди мертвого фараона. Вот этот изумруд оттуда! – Она показала на огромного скарабея, которого вынула из груди божественного Менкаура.

И из-за того, что мы прочитали в той гробнице и из-за того страшного существа, которое мы там увидели (до сих пор не могу забыть это проклятое чудовище!), да и по политическим соображениям – ведь по-другому я никак не могла заставить египтян любить меня – я решила все же сочетаться браком с этим Гармахисом и сообщить всему миру о том, что он истинный законный потомок фараонов. С его помощью я хотела защищать Египет от римлян, ибо как раз тогда ко мне во дворец приехал Деллий, который передал от Антония требование явиться к нему на суд, и я после долгих раздумий решила отправить Антонию резкий отказ и объявить войну. Но в то самое утро, когда я готовилась выйти в тронный зал, ко мне пришла Хармиона, и я рассказала ей о своих намерениях, ибо хотела знать, что она об этом думает. Знаешь ли ты, Олимпий, силу ревности, этого крошечного клина, который может расщепить могучее древо империи, этого тайного меча, который высекает судьбы царей? Ее сердце дрогнуло при мысли о том, что мужчина, которого она любит, станет моим мужем. Что этот мужчина самозабвенно любил меня! Ты можешь возражать, Хармиона, но теперь я в этом не сомневаюсь. И она мудрыми, изощренными доводами очень искусно убедила меня, что мой брак с Гармахисом будет величайшей ошибкой, что я ни в коем случае не должна этого делать, и что мне следует плыть к Антонию. И теперь, после всего, что было, когда жить мне осталось не больше часа, я благодарна тебе за тот совет, Хармиона. Ее слова склонили чашу весов в пользу Антония, и я, оставив Гармахиса, поплыла к нему. Вот так и случилось, что злая ревность прекрасной Хармионы и страсть мужчины, послушного мне, точно струны лиры пальцам музыканта, привели к тому, что происходит ныне. Вот почему Октавиан воцарился в Александрии, вот почему Антоний лишился короны и умер, и вот почему сегодня умру и я. Ах, Хармиона, Хармиона! Тебе придется за многое держать ответ, ведь ты изменила ход истории. И все же… Даже сейчас я не жалею о том, что случилось.