С ее помощью он нашел потайной шкафчик, находившийся за этажеркой с книгами, и хотел уже взяться за отмычку, как влюбленная девушка показала, где «Ринго» оставляет ключик.

Без лишних хлопот открыв шкафчик, «Рокки» обнаружил в нем разные бумаги: финансовые счета, переписку с женой и прочими родственниками, записные книжки и (о, удача!) дневники — то есть то, что принято называть личным архивом.

До возвращения «Ринго» оставалось два дня, но «Рокки» не стал терять время и в тот же день условным сигналом вызвал меня на внеочередную встречу. Поздним вечером на пустынном берегу океана под шум прибоя он передал мне эти бумаги, а менее чем через час на леске в нашей фотолаборатории сушилось три с половиной сотни кадров негативной пленки, отснятой Колповским до того, как я возвратил «Рокки» содержимое шкафчика и он положил бумаги на место.

Среди людей, посвятивших себя секретной работе, установилось золотое правило: пока находишься «при исполнении», не вести никаких дневников, не писать никаких воспоминаний и вообще не писать ничего, относящегося к твоей работе.

Причина предельно проста — правду писать нельзя по соображениям конспирации или исходя из государственных интересов, а какому порядочному человеку захочется в своем дневнике писать неправду или замалчивать истину? Да и неизвестно, в чьи руки в случае чего попадут твои воспоминания и чем это обернется для тебя и тех людей, которых ты упомянул в своих записях.

С детских лет, с первых занятий в секции плавания я по совету тренера стал вести спортивный дневник. Менялись виды спорта, я осваивал все новые и новые дисциплины, постепенно поднимаясь от новичка до разрядника, а затем мастера спорта, и все это время я аккуратно записывал в этот дневник содержание каждой тренировки, результаты выступлений в соревнованиях, размышления о спорте и своем отношении к нему, анализировал причины успехов и неудач.

Со временем это стало настолько привычным занятием, что если мне по каким-то причинам не удавалось сделать очередную запись в день тренировки или соревнования, то я чувствовал себя не в своей тарелке до тех пор, пока не восполнял этот пробел. За годы занятий спортом я исписал несколько толстых тетрадей, и эти тетради до сих пор представляют наибольшую ценность в моем личном архиве, хотя я вряд ли когда-нибудь обращусь к чисто спортивной теме. Тетради ценны тем, что по ним можно восстановить очень многое в детском и юношеском периоде моей жизни.

Когда я был направлен на учебу в разведывательную школу, я был вынужден прекратить эти записи, хотя еще какое-то время продолжал активно заниматься спортом и даже выступал в динамовских соревнованиях. А прекратил я вести спортивный дневник потому, что отныне не мог даже написать, что участвую в динамовских соревнованиях, потому что такая запись, попади она на глаза постороннему человеку, раскрывала мою принадлежность к ведомству, в систему которого входит внешняя разведка! А какой смысл вести спортивный дневник, если в нем нельзя даже написать, когда, где и в каком соревновании ты участвовал?

С этого момента все, что составляло смысл всей моей жизни, стало исключительно достоянием памяти. Поначалу меня это сильно тревожило. Мне казалось, что со временем я позабуду многое из того, что происходило со мной в процессе разведывательной карьеры, и не смогу воспроизвести некоторые ее детали в мемуарах, если когда-нибудь задумаю их писать. Но постепенно я успокоился, уверовав в то, что память подобна фильтру: она отсеет все несущественное, мелкое, и с поразительной точностью сохранит то, что имеет подлинную ценность и заслуживает быть упомянутым в мемуарах.

Так оно и случилось! И теперь, когда я пишу эти строки, память услужливо предлагает мне нужные факты и обстоятельства, которые я и использую по своему усмотрению.

«Ринго» совершил грубейшую ошибку, нарушив неписаный закон разведки, и, сам того не желая, дал мне возможность проникнуть в его самые сокровенные мысли, узнать о нем то, что он (я был в этом уверен!) предпочел бы никогда не рассказывать другому человеку, тем более своему противнику.

Я убил несколько вечеров, глядя в экранчик эпидиаскопа и кадр за кадром прокручивая рулончики негативной пленки. Это было захватывающее чтиво! И не потому, что «Ринго» обладал каким-то исключительным литературным даром и его дневники представляли собой шедевр мемуарного жанра. И даже не потому, что в них упоминалось о каких-то необыкновенных событиях и потрясающих разведывательных операциях или раскрывались какие-то факты и имена. Чтение дневниковых записей «Ринго» доставляло мне необычайное профессиональное удовлетворение по одной простой причине: по мере того, как я страницу за страницей расшифровывал его своеобразный почерк и разбирался в различного рода сокращениях и условностях, я приобретал над ним огромную власть, которая давала возможность распоряжаться его судьбой!

Довольно быстро я понял, почему в нашем оперативном архиве нет никаких сведений на «Ринго». Объяснение оказалось на удивление простым: его служебная карьера сложилась таким образом, что до встречи с «Меком» он ни разу не входил в боевое соприкосновение с советской разведкой! И это было тем более удивительно, что всю свою сознательную жизнь «Ринго» так или иначе занимался деятельностью, направленной на подрыв влияния прокоммунистических сил, то есть активно противостоял политике, проводимой СССР. Вот только происходило это в странах, где позиции нашей разведки были очень незначительными или отсутствовали совсем.

Из его дневника я узнал, что работать в ЦРУ «Ринго» начал пятнадцать лет назад. Причем сменил свою гражданскую специальность из желания, как он писал, «найти более интересное занятие, чем обычная работа в сфере бизнеса», а еще под влиянием романтического представления о профессии разведчика.

Сколько молодых людей во всем мире пришли на работу в спецслужбы под влиянием этого самого «романтического представления»! Заметьте, не идеология — идеология тут совершенно ни при чем, — не материальные блага, а романтика профессии влекла и влечет тысячи и тысячи тех, кому кажется пресной и скучной обыденная жизнь.