Письмо от Рут пришло одиннадцатого числа и лежало в моем почтовом ящике, как бомба замедленного действия (вопрос: сколько писем, начинающихся со слов «Дорогой Джон», было отправлено джонам? Может, нам стоить открыть клуб наподобие «Общества Джима Смита [81] »?). На следующее утро я нацарапал свое заявление об увольнении и отправил его в кабинет Роджера Уэйда через Ридли, нашего уборщика и курьера. Роджер примчался ко мне, как на пожар. Я был тронут, несмотря на боль, которую я испытывал, и изумление, которое я почувствовал. После короткого и напряженного разговора (к моему стыду, я не выдержал и прослезился, и хотя я удержался от описания проблемы, думаю, что он догадался, в чем дело) я согласился отложить свое увольнение, по крайней мере, до вечера того дня; Роджер предложил вечером встретиться и обсудить ситуацию.

— Немного выпивки и бифштекс с кровью, возможно, помогут нам взглянуть на ситуацию с другой стороны и найти положительные моменты, — такими словами он сопроводил свое предложение, но на самом деле выпивки было с дюжину… на каждого. Я сбился со счета. И, конечно же, местом для ужина снова был выбран ресторан «Четыре папаши», место, которое у меня никак не ассоциировалось с Рут.

После того, как я принял предложение Роджера, я пришел домой, проспал остаток дня и проснулся в оцепенелом состоянии и с головной болью — привычное для меня чувство, когда я сплю больше полагающегося. На часах было 17–30, на улице почти стемнело, и в унылом свете зимнего сумрака я не мог понять, зачем, Бога ради, я позволил Роджеру уговорить себя на компромисс и отсрочить свое увольнение даже на полдня. Я чувствовал себя, словно кукурузный початок, над которым кто-то проделал невероятно ловкий фокус: взял кукурузу и просто вытащил ее сердцевину, оставив нетронутыми зеленый чехол из листьев и тонкую желто-белую кисточку.

Я осознаю (Господь свидетель, я прочитал достаточно много для этого), как выглядит писанина в духе «Байрона [82] — Китса [83] — Страданий молодого Вертера [84] », но один из плюсов дневника, который я открыл в 11 лет и заново открываю сейчас, заключается в том, что вы ведете дневник, не оглядываясь на читателей, действительных или воображаемых. Вы можете туда писать всё, что взбредет вам в голову.

Я очень долго стоял под душем в тупом, полубессознательном состоянии, с мылом в руке, затем вытерся, оделся и сел напротив телевизора; и сидел так до четверти седьмого или около того, когда настало время выйти на улицу и встретить там Роджера. Перед самым уходом я взял со стола письмо Рут и запихнул его в карман, решив, что Роджер должен увидеть, что именно вызвало у меня душевный кризис. Искал ли я понимания? Сочувствующего уха, как говорят поэты? Не знаю. Но главным образом, думаю, я хотел, чтобы он был уверен, на самом деле уверен, что я не крыса, бегущая с тонущего корабля. Потому что Роджер действительно был мне симпатичен, и мне было жаль, что он попал в такое затруднительное положение.

Я мог бы описать его (и если бы он был действующим лицом в моем произведении, я сделал бы это с любовью и во всех подробностях), но так как этот дневник ведется исключительно для самого себя и за последние семнадцать месяцев я прекрасно узнал Роджера, то не вижу в этом необходимости. Я решил, что это избавляет меня от бремени. Что бросается в глаза, так это то, что Роджеру 45 лет, но выглядит он лет на 8-10 старше, он слишком много курит, был трижды разведен… и то, что я испытываю к нему глубокую симпатию.

Когда мы расположились за столиком в глубине ресторана «Четыре Папаши» с выпивкой, он спросил меня, что еще стряслось, помимо небезызвестных злоключений этого плохого года. Я вытащил из кармана письмо Рут и молча перекинул его через столик Роджеру. Пока он читал письмо, я покончил со своей выпивкой и заказал еще. Когда официант принес ее мне, Роджер залпом выпил свою порцию спиртного, заказал еще и положил письмо рядом со своей тарелкой. Его глаза продолжали бегать по письму, перечитывая его.

— «И скоро мы оба рыдали навзрыд»? — спросил он вполголоса, обращаясь к самому себе. — «Каждое слово отдается болью в моем сердце»? Господи, интересно, ей кто-нибудь предлагал писать любовные романы? В ее письме что-то такое есть.

— Брось, Роджер. Это совсем не смешно.

— Разумеется, нет, — произнес он и сочувственно посмотрел на меня. Его взгляд одновременно и ободрял, и приводил в глубокое замешательство. — Сомневаюсь, что хоть что-то сможет теперь тебя рассмешить.

— Мало что, — согласился я.

— Знаю, как сильно ты ее любишь.

— Не знаешь.

— Знаю. Это написано на твоем лице.

Некоторое время мы молча пили. Подошел метрдотель, предлагая меню, но Роджер одним лишь взглядом сделал ему знак удалиться.

— Я трижды женился и трижды разводился, — сказал он. — С каждым разом не становилось лучше или проще. Наоборот, на самом деле, было только хуже; это как бередить старую рану. «Джей Гайлз Бэнд [85] » были правы. К черту любовь.