Циклы России — это качание между двумя состояниями.

Для вызволения осколков народа из-под чужой власти и его объединения создается колоссальная военизированная государственная экономика, управляемая столь же колоссальной бюрократией, которая и в период борьбы с врагами-то не сахар, а уж когда враг отступает и приходит мир, совсем не способна вызывать симпатий. Растет ненависть к душителям и страстное желание волюшки, неизбежно приводящее в первую очередь к попыткам дезавуировать и ниспровергнуть господствующую в данный момент мобилизационную идеологию, которая кажется оправданием тирании.

Но именно эта идеология обеспечивает приток в бюрократию хотя бы минимально необходимого количества государственников-праведников, а остальных управленцев хоть как-то держит в узде; победа над идеологией сразу вызывает разгульный, уже окончательно бессовестный произвол неистово обогащающейся бюрократии и связанных с нею групп под видом наконец-то воцарившейся свободы. Предельным следствием такого произвола является распад государства, и тогда закордонные владыки кроят из него жалкие, нищие, юродивые протектораты. И народ снова начинает грезить объединением… Единство для народа естественно, и объединителей-кровопийц он всегда в конечном счете предпочитал разобщенности и кровопийцам-разъединителям, поэтому Россия всегда собиралась воедино после смут и распадов. Но что теперь?

За века биения между молотом и наковальней возникла совершенно специфическая система ценностей. Мы часто говорим «система ценностей», но смысловым ядром в этом выражении для нас, похоже, являются «ценности», а вот слово «система» теряется, превращаясь всего лишь в синоним таких слов, как «набор» или «перечень». Меж тем это действительно система, и ценности в ней не лежат отдельно друг от друга, как разложенные на столе к обеду вилки и ложки, но находятся в непрестанном динамическом взаимодействии; в ней, в этой системе, есть несущие конструкции, есть базовые параметры, есть вспомогательные ценности, конкретизирующие основные и помогающие им реализовываться, а есть просто украшения…

Русскому по культуре человеку, похоже, просто НЕ ДЛЯ ЧЕГО быть верным, смелым, честным, бескорыстным, самоотверженным, трудолюбивым — кроме как чтобы быть в состоянии, когда черная туча нагрянет, общими усилиями надавать по сопатке очередному врагу, пришедшему из бескрайних просторов внешнего мира, с юга ли, с запада ли, или с востока; предотвратить очередное раздирание народа, как ягненка волками, на ничтожные клочья и лохмы, и в очередной раз освободить окраинных братьев от уже начавшего было переваривать их ненасытного супостата.

Вспомнить только ту совершенно иррациональную радость, которую невесть отчего испытало большинство рядовых людей после спасения Южной Осетии. Казалось бы, что нам Гекуба? Ан нет… Ситуация наконец-то снова вписалась в традицию, и все русские гены тоненько, но властно закричали: мы снова дома! А ведь это было лишь неполноценное, суррогатное спасение — осетины ведь еще отнюдь не русские, томящиеся и прозябающие (как велит считать традиционное сознание) за границами России…

Без надежды быть в силах совершить этот подвиг, без этой несущей конструкции традиционная система ценностей просто рассыпается, как карточный домик, оставляя россиянина один на один с его одинаковой для всех живых тварей животной сутью, умноженной чисто человеческими тщеславием, корыстью, подлостью, вообще всем тем гнусным варевом, что с такой готовностью вырабатывает неокультуренный, не введенный в систему этических ценностей разум.

А ведь подавляющее большинство нормальных людей сами инстинктивно ненавидят это свое состояние. Поэтому именно когда святая надежда снова собрать осколки воедино не просто оказалась утопичной, но была объявлена агрессивностью, русским фашизмом, народ окончательно запил. И дети, вне зависимости от конкретных поводов, от одной лишь пустоты предлагаемой им будущей жизни сами собой утонули в сетевых стрелялках и посыпались с крыш и высоких этажей.

Но многократно повторенный опыт показывает: когда каким-то чудом ценностный осевой столб вновь подпирал пестрый шатер наших представлений о добре и зле и демобилизационная идеология вновь сменялась на мобилизационную, народ, выйдя снова на поединок со всем окружающим миром ради единства, попутно снова получал сомнительное счастье в очередной раз посадить себе на шею столь охочий рвать людям жилы да лезть к ним в карман государственный аппарат. И, буде удавалось перемочь внешних врагов, вновь сразу ощущал на своей шее тяжкую праздную тушу. И тогда вновь сразу отшатывался от мобилизационной идеологии к демобилизационной и принимался в очередной раз более или менее сознательно валить этого окаянного кровососа, или бежать от него к недавним врагам, или уж по крайней мере так или иначе увиливать от его повседневных непосильных требований.

Возможно, для русской культуры головоломный прыжок в коммунизм — прыжок, обреченный на провал по целому ряду причин, о которых сейчас говорить не время и не место — был, по крайней мере отчасти, обусловлен исступленным стремлением хоть как-то выбраться из этих осточертевших метаний, и переходом в иное измерение вообще снять проблему национального разъединения и воссоединения, раз уж оба ее линейных решения раз за разом оказывались столь дефектны. К сожалению, в реальности этот прыжок обернулся лишь возрастанием оборонного перенапряжения.

Есть ли какой-то реальный и достойный выход вбок из сложившейся за несколько веков бинарной системы? Или нет? Или все-таки есть?

Вопрос это не праздный уже потому хотя бы, что именно нынешнее отсутствие ценностной несущей опоры всех вспомогательных общественных добродетелей восполняют теперь своими изуверскими способами защиты народа нацисты, которые и возникнуть-то на Руси, никогда не знавшей чувства национальной исключительности, смогли лишь после того, как центральный столб спилили и система ценностей обвалилась.