Их уже, в общем, не помнят.

Их совсем уже не читают. И даже те, кто читал когда-то взахлеб — практически не перечитывают.

Невозможно перечитывать. Кому-то скучно, кому-то смешно, кому-то тошно от этих тупых совков… А мне, если вдруг ненароком упадет взгляд на потрепанные корешки засыхающих на полках книг, за которыми когда-то гонялся, как за Граалем — больно. Точно я сквозь помутневшую от времени, измалеванную похабщиной, заляпанную пригоршнями грязи и засохшим дерьмом стеклянную стену тускло вижу свой рай, в который мне по грехам моим во веки веков не вернуться…

Советская научная фантастика сама видела и другим показывала мир как арену бескомпромиссной борьбы Света и Тьмы.

Можно назвать это убожеством, можно — бесчеловечностью, можно — исторической ограниченностью… Но толерантностью там и не пахло. Не пахло там смакованием извращений физических и духовных. Не пахло уважением к мерзости, терпимостью к тому, что нестерпимо всякому любознательному, работящему, семейному, чадолюбивому человеку. Не пахло в ней общечеловеческими ценностями. Тот, кто скачет по сцене с голой задницей не был в ней равен тому, кто выходит в скафандре в открытый космос. Проститутка не была равна медсестре. Прохиндей не был равен мечтателю. Сделанное не равно украденному. Зло не равно Добру.

Это мировидение было унаследовано советской идеологией от православия. Унаследовано абсолютно неосознанно. Советская НФ была яростно антиклерикальной и антицерковной. Но она была высококультурной — а культура из традиции вырваться не может. Из нее вываливается лишь бескультурье.

Место Бога в советской НФ заняла коммунистическая справедливость, а место дьявола — капиталистическая несправедливость. Место рая — нарождающееся коммунистическое будущее, где все пусть и не одинаково замечательны и талантливы, но, во всяком случае, вполне справедливы, добры и о других думают больше, чем о себе. Место ада — умирающее капиталистическое прошлое, где царят культ наживы, звериная злоба, вопиющее неравенство и беспощадная конкуренция.

Тогдашняя фантастика была еще и научной. Это значит, что сюжетные коллизии, ситуации, интриги возникали из научного допущения, уж хотя бы не противоречащего фундаментальным знаниям, реально существующим на момент написания произведения. Изначально популяризаторская роль НФ зачастую доводила литературные тексты до того, что преподнесение таких знаний в облегченной, живой форме оказывалось главным содержанием.

Грубо говоря, попавшему в переделку на другой планете персонажу, чтобы не задохнуться, нужно было срочно добыть из воды кислород. Значит, кто-то по радио ему коротко и толково рассказывал про электролиз, и по ходу мы это читали; персонаж, уже одной ногой в могиле, усваивал лекцию, совал электроды в ведро с водой и вскоре дышал всласть. Родина рукоплескала, а если это была не новелла, а повесть пообъемней — то еще и встречала героя с цветами. Закладывался стереотип. Мотивация к познаванию — познавание — применение познанного — стимуляция правильного применения обещанием социального успеха и престижа. Простенько, но, в общем, небессмысленно.

Однако было и совсем иное. Куда более масштабное и манящее.

Существеннейшей составляющей советского рая являлась всеобщая тяга к знаниям, научная увлеченность, головокружительный научнотехнический прогресс. Непременным элементом ада — одержимость самыми низменными желаниями и потребностями, упадок науки, всеобщее презрение к профессии ученого, незнание элементарных научных истин и полное нежелание их знать.

Оглянувшись ныне по сторонам, легко убедиться, что ад адом и оказался.

Вот только рай подкачал.

Не место и не время сейчас говорить о титанах. Такие корифеи, как Ефремов, Стругацкие, или, например, Булычев, достойны многочисленных капитальных исследований каждый. Но, что не менее существенно, их затруднительно назвать советскими. И еще более трудно назвать научными. И то, и другое определение окажется для их творчества, за исключением, быть может, самых ранних, юношеских их произведений, вульгарным искажением; точная во многих иных случаях характеристика применительно к этим людям превращается в криво и безграмотно налепленный ярлык.

Речь об иных. О тех, кто убогие технари.

О них практически не пишут статей и исследований. То ли дело великанский уд на мосту намалевать, и чтобы мост развели! Тут же выскочит какой-нибудь галерист, крупный дока в вопросах того, какова должна быть российская культура, и без зазрения совести объяснит на весь телевизор, что намалевать уд на мосту — это совсем не то, что намалевать соответствующее слово на заборе! Тут нужен крупный талант и незаурядная смелость! И хулиганью за счет налогоплательщиков отвалят сытную премию (не говорим о благотворительных пожертвованиях со стороны цивилизованного мирового сообщества — это уж само собой), чтобы окончательно сориентировать людей искусства (если кто еще сам не сориентировался), чем именно теперь надо заниматься, чтобы иметь успех!

А тогда были иные времена. Дикие, душные, нищие, когда подавлялись все ростки свободной и независимой мысли. Времена кровавой тирании. Времена железного занавеса.

Сейчас даже трудно себе представить, каким успехом научная фантастика пользовалась в ту пору и какое влияние оказывала. Для подростков она была практически единственным окошком в уже поджидающий их за близким порогом большой, взрослый, завораживающе интересный и ПРЕДЕЛЬНО ПРЕСТИЖНЫЙ по тогдашним меркам мир. Мир космоса, мир атома, мир океанских глубин, мир загадок прошлых тысячелетий…