Поэтому постараюсь взяться за дело по-востоковедному. У востоковеда привычка: достоверных фактов гораздо меньше, зато сроки истории — гораздо больше, и темпы — гораздо ниже; и волей-неволей приходится почти на ощупь, прикрыв глаза и осторожно трогая подушечками пальцев то пятый век, то пятнадцатый, искать похожие шероховатости. Привычка мерить историю как минимум столетиями помогает порой разглядеть за деревьями лес.

Итак, сыграло ли крепостное право в России какую-то положительную роль и обязательно ли быть героем наподобие Константина Леонтьева, чтобы хотя бы попытаться посмотреть на проблему под таким углом зрения?

На второй вопрос сразу можно ответить с полной определенностью. Героем быть не обязательно, достаточно всего лишь честно говорить, что думаешь. Если ты, конечно, думаешь.

А вот по поводу первого…

А что? И очень даже может быть.

У нас есть пример, куда более близкий к нам по времени, куда более наглядный, куда более жуткий — и оставивший на русской истории уж всяко не менее пагубные деформации, нежели крепостничество.

Да-да, все, наверное, уже поняли, о чем речь. Именно. Сталинский ГУЛАГ.

Недавно перечитывал опубликованную в восьмом номере «Звезды» за десятый год статью своего уважаемого старшего коллеги, Владимира Ароновича Якобсона, блестящего знатока всевозможных аккадскошумерских дел, любого Ура и Урука и, в частности, законов Хаммурапи.

«Да и не может быть светлым будущее, построенное такой ценой, ибо, я уверен, существует некий еще не открытый исторический закон сохранения добра и зла, если хотите, что-то вроде исторической кармы у каждого народа и у человечества в целом. Тут нет никакой мистики, я — сугубый материалист, и именно поэтому я уверен, что мы расплачиваемся и долго еще будем расплачиваться за расправы Ивана Грозного, за „успешный менеджмент“ Иосифа Кровавого и за все то зло, что было до них, а также в промежутке и после. И, наконец, совсем прозаическое замечание: как показывает исторический опыт многих стран, сытые, здоровые, хорошо образованные и довольные жизнью люди работают куда лучше и результативнее, чем Павки Корчагины и тем более чем зэки на лесоповале или на Беломорканале».

Что тут скажешь?

Все точно так. Нечем крыть. Ясен перец: лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным.

Теперь ставим мысленный эксперимент. Берем гуманиста и непримиримого борца с крепостничеством Герцена с его безупречной кармой и сажаем в предвоенный Кремль генсеком. Редкий шанс, ваше благородие! Покажите дурням, как на самом деле надо!

Братская, да не нам, Польша спит и видит вернуть литовские и украинские земли аж до Черного моря. И в двадцатых. И уже тридцатые на дворе, уже Гитлер схарчил Чехословакию и навис над всей окрестной Европой, а в Варшаве, отъев из-под его стола несколько чешских крошек, по-прежнему грезят о том, чтобы слабым манием руки аннулировать три века истории Европы и вернуться к сладостному бардаку (то бишь «золотой вольности») «од можа до можа».

Мощнейшие европейские державы, Англия и Франция, то так, то этак планируют бомбардировки Баку и захват Закавказья. И в двадцатых. И уже тридцатые на дворе, уже Гитлер напал на Польшу, а они по-прежнему все норовят с аэродромов подмандатного Ближнего Востока развалить крупные города Кавказа и присоединить юг СССР к…

Нет, не к свободной Европе, как некоторые, наверное, с надеждой подумали. Всего лишь к тем же подмандатным территориям.

Про Японию и русский Дальний Восток уж и говорить нечего.

И уж совсем не стоит говорить банальности про самого Гитлера, который еще в двадцатых с открытым сердцем заверил мировую общественность, что за любезное лебенсраум он кому угодно моргалы выдавит, а уж славянским недочеловекам — и вовсе с чувством глубокого удовлетворения.

Меж тем заводы, какие при царе и сумели выстроить наперекор хапугам в эполетах — в руинах. Оружие делать не на чем. И не из чего. Даже сырья и то нет. То есть, оно есть, но шут знает где. Где-где? В Караганде! В мерзлоте! Там, где еще нет Норильска, там, где еще по сути нет даже Магадана. Ничего нет, на сотни километров — снега, вот и все достояние республики.

Как заманить на работу туда, в белую пустыню, в ледяное безмолвие, хорошей зарплатой, собственным коттеджем в саду, бассейнами с подогретой водой, развитой сетью дорог? Чтобы никель, молибден и хром наконец-то добывали Родине «сытые, здоровые, хорошо образованные и довольные жизнью люди», которые, кто же спорит, «работают куда лучше и результативнее, чем Павки Корчагины и тем более зэки»?

И при том каждый год — на вес золота. Вот-вот нападут не те, так эти. Вот-вот пройдут огнем и мечом, вот-вот полетят на давно расчисленные цели бомбовозы богатых и сытых, которые работают лучше. Вот-вот повалят осколочные, фугасные, зажигательные и химические на то белобрысые, то чернявые, а то и вовсе рыжие головы ни в чем не повинных советских детей, которых только-только удалось перелопатить (чего ныне отчего-то никак не удается) из прокуренных криминальных беспризорников в чистеньких, в самую меру озорных пионеров.

Что же делает, наглядевшись из Кремля на это безобразие, умный, благородный, добрый генсек Герцен?

Отчего-то мнится, что в ужасе стаскивает через голову известный целому свету генсеков френч и всей душой, равно как и всем телом, бежит по своему обыкновению в Англию.

Чистые руки, незапятнанная совесть. Пусть кто хочет с этими кошмарами разбирается. А я его потом отделаю со всем темпераментом интеллигента, обладающего прекрасным слогом и немалым состоянием. Уж из Лондона-то мне точно видно, что внешнего мира с его внешними вызовами у Кремля нет, и все выкрутасы тамошних людоедов не имеют никаких разумных объяснений. Просто шалые прихоти дорвавшихся до власти изуверов…