А вот я не верю, что он честолюбец, и если даже какое-то время был им, причем довольно по-детски, то уже перестал. Он просто примирился со своей судьбой и навязанным ему обликом, как иные актеры, обреченные всю жизнь играть одну и ту же роль.

Я видел, как он опрокидывал рюмку за рюмкой без удовольствия, без увлечения, но и не как пьяница, и я убежден, что, требуя спиртного, он просто набирался мужества для того, чтобы не сбежать.

Корина, которая почти на пятнадцать лет моложе его, возится с ним как с ребенком, смотрит, чтобы у него под рукой было все, чего он пожелает.

В воскресенье вечером ей, знающей его лучше, чем кто бы то ни было, тоже пришлось наблюдать, как он цепенеет и тупеет с каждым уходящим часом.

Пить я еще не начал. У меня это случается редко, не становится системой.

Тем не менее Мориа различил на мне печать, которая, вероятно, таится в глазах и читается не столько в выражении лица, сколько в отсутствующем взгляде — и в его известной тяжеловесности.

Разговор шел о политике, и Мориа отпустил несколько иронических фраз, как бросают хлеб птицам. В этот момент я вышел из гостиной, направляясь в один из будуаров, где углядел телефон. Сперва позвонил на улицу Понтье, но там, как я и ожидал, мне никто не ответил. Тогда я набрал номер Луи, итальянского ресторатора, у которого чаще всего питается Иветта.

— Говорит Гобийо. Иветта у вас, Луи?

— Только что появилась, господин Гобийо. Позвать?

Я добавил, потому что это было необходимо, а Луи — в курсе:

— Она одна?

— Да. Приступает к обеду за столиком в глубине зала.

— Передайте, что я заеду за ней через полчаса, может быть, чуть позже.

Разгадал ли Мориа и эту драму? Точно так же, как ни он, ни я не честолюбивы, мы оба не относимся к числу распутников, но кто согласится со мной, кроме тех немногих, что сами носят на себе печать? Когда я вернулся в гостиную, он снова понаблюдал за мной, но взгляд У него был блуждающий и влажный, как всегда бывает после известного количества рюмок.

Допускаю, что Корина подала ему сигнал. Между ними существует такое же взаимопонимание, как между Вивианой и мной. Экс-премьер, который со дня на день вновь придет к руководству судьбами государства, сделал благословляющий жест, пробубнив:

— Прошу извинить…

Неверным и тяжелым шагом он пересек гостиную, и сквозь застекленную дверь я приметил лакея, который наверняка поджидал его, чтобы уложить спать.

— Он столько работает! — вздохнула Корина. — У него на плечах такой груз!

Вивиана тоже бросила мне понимающий взгляд, хотя в нем содержался и вопрос. Она сообразила, что я ходил звонить. Кому и зачем — она знала, предвидела также, что в конце концов я туда отправлюсь; думаю даже, что она молчаливо советовала мне это сделать.

Вечер растянулся еще на час-другой, после чего начались прощальные поцелуи.

— Должен попросить у вас извинения. Меня тоже ждет работа…

Полагаю, что присутствующие поверили в это не больше, чем в случае с Мориа. Впрочем, это совершенно не важно.

— Ты отпустил машину? — осведомилась Вивиана.

— Да. Возьму такси.

— Хочешь, я тебя отвезу?

— Зачем? Стоянка прямо напротив.

Не заговорит ли она, как только я исчезну, о моем непосильном труде и ответственности? Такси я прождал под дождем минут десять — было воскресенье — и когда приехал к Луи, Иветта пила кофе, обводя тусклым взглядом почти безлюдный ресторан.

Она подвинулась, освобождая мне на банкетке место рядом с собой, и подставила мне щеку-жест, ставший таким же привычным, как поцелуи Корины.

— Обедал в городе? — безучастно осведомилась она, словно наши отношения были такими же, как между всеми.

— Перехватил кой-чего на улице Сен-Доминик.

— Твоя жена была там?

— Да.

Она не ревнует к Вивиане, не пытается ее устранить, ничего не ищет словом, довольствуется тем, что живет данной минутой.

— Что вам подать, мэтр?

Я взглянул на чашку Иветты и ответил:

— Кофе.

Она упрекнула:

— А потом спать не будешь.

Это верно: из-за кофе мне придется принять какой-нибудь барбитурат, как почти каждый вечер. Говорить мне с ней было не о чем, мы сидели бок о бок на банкетке, уставившись в пространство, словно пара стариков.

Наконец я все-таки выдавливаю:

— Устала?

Не усмотрев в моем вопросе никакого подвоха, она отвечает «нет» и в свой черед спрашивает:

— Что делал днем?

— Работал.

Я не уточняю, над чем я работал во вторую половину дня, и ей в голову не приходит, что занимался я в основном ею.

— Жена тебя ждет?

Это у нее косвенный способ узнавать мои намерения.

— Нет.

— Поехали?

Я утвердительно киваю. Мне хотелось бы ответить «нет» и уйти, но я уже давно отказался от безуспешной борьбы.