– Куда ехать-то, барин? – привел их спустя некоторое время в себя флегматичный оклик. Извозчик несколько отдалился от пристани и остановился за углом первого же дома, видимо, ожидая, пока Эвелина окончательно заморочит голову мужу.

– Куда едем, Костенька? – нежно проворковала она, гипнотизирующе глядя в глаза.

Он, точно кролик перед удавом, зашлепал губешками, адрес из себя выдавливая, и Эвелина продолжила свое обездвиживающее, обезрассуживающее занятие, которое завершилось только под утро. Лишь тогда вконец вымотанный и до кончиков волос счастливый Константин вспомнил про дочку, оставленную дома («Ну Костя, ну разве могло быть это , когда бы Сашка хныкала за стенкой?!»), и про загадочного картинного Евгения Кирилловича.

– А он и впрямь загадочный, – промурлыкала Эвелина. – Это он только с виду такой, знаешь, не то островский, не то кустодиевский: картуз, шелковая рубаха с витым пояском, штаны плисовые, – а на самом деле не без тонкости. Забудь о нем! Ну влюбился, ну, всю дорогу от Энска просто заваливал цветами, с каждой пристани возами их везли, я думала, умру от удушья, ну, звал остаться с ним, этаким грассирующим баском рассыпался: «Ah, inutilement vous me ne?gligez! Au revenu chez moi 200 mille, rien ne regretterait pas pour une belle dame!» [28]

– Что, так вот по-французски и рассыпался? – не поверил ушам Русанов.

– Ну я же говорю, не без тонкости он! Именно по-французски, да еще с самым лучшим парижским выговором. Да и бог с ним, все равно… (показалось Русанову или в самом деле Эвелина подавила легчайший вздох?) все равно никогда мы с ним больше не увидимся.

Конечно, шансов встретиться с Евгением Кирилловичем и впрямь было не столь уж много – велика, как говорится, Россия! – но все же Русанов счел за благо более не отпускать жену в странствия одну. Слишком уж она была красива, слишком приманчива с этими ее разными глазами – один был серый, а другой карий, да еще и с какой-то удивительной прозеленью. У Эвелины была сестра Лидия, двойняшка ее и полный вроде бы близнец, но лишь когда стояли сестры с закрытыми глазами. А стоило Эвелине поднять ресницы и блеснуть своими разными очами, как в сторону Лидии больше ни один кавалер не глядел. Совершенно так же поступил в свое время Константин Анатольевич Русанов. Он влюбился в первую минуту знакомства, ухаживать начал спустя час, на другой день заручился согласием Эвелины, через две недели решился на официальное предложение – ох, сколько дров за эти две недели наломалось, вспомнить страшно! – и теперь ни с кем не намеревался делить свою обворожительную жену вообще и ее разные глаза в частности.

Впрочем, она и сама никуда не хотела пускаться одна – вскоре вновь забеременела. Родился Шурка. Русанов хотел назвать его как-нибудь иначе, ну, хоть Николаем или Алексеем, однако Эвелина воспротивилась. Она тайно тосковала по сестре и грустно пробормотала:

– Мы с Лидией были одинаковые, почти, так пусть у наших детей хотя бы имена будут одинаковые!

Русанов ни в чем не мог ей отказать.

После рождения Шурки Эвелина все болела, и в конце концов доктора начали беспокоиться за ее здоровье. Панацеей в ту пору, как и всегда, впрочем, среди русских интеллигентов и разночинцев, была Италия. Подсчитали деньги, продали какой-то лесок из приданого Эвелины, сговорились с Олимпиадой, что переедет в дом Русановых и станет смотреть за детьми… Олимпиада как раз отвергла под приличным предлогом очередное сватовство и сидела с невысыхающими глазами, оплакивая свою дурацкую природу – ну не хочет, не может она видеть рядом с собой ни одного мужчину, кроме мужа своей сестры! Она обожала племянников, потому что находила в них гораздо более сходства с Русановым, чем с Эвелиной, и охотно согласилась заняться их воспитанием. Черт ее ведает, эту старую деву, какие она лелеяла мысли… Скажем, полюбят ее четырехлетняя Сашенька и двухгодовалый Шурка пуще родной матери, и когда вернутся Константин с Эвочкой из-за границы, скажут, вот, мол…

Тут Олимпиада, как правило, очухивалась и лелеять бредовые, постыдные мечты прекращала.

На время.

Но потом вновь начинала негодовать на судьбу, на сестру и безумствовать.

А если учесть, что где-то там, неведомо где, куда та бежала однажды и где бесследно канула, точно так же безумствовала и Лидия, существо куда более неистовое, чем Олимпиада, то эта туча негодований и проклятий не могла не накрыть путешествующих по дальним землям Константина и Эвелину Русановых.

И однажды накрыла-таки.

Григорий Охтин внимание на эту девушку обратил сразу, как увидел. Она изо всех сил старалась держаться независимо, бодрилась, но глаза у нее были такие испуганные, словно все зло мира ополчилось против нее. Впрочем, редко кто из женщин входил в здание управления полиции с улыбкой. Вообще-то это не слишком огорчало Охтина (какая ему разница, каковы там настроения у обывателя, лишь бы свое дело делалось), но вот сейчас огорчило.

«Красивая какая, – подумал он, исподтишка поглядывая на нежное румяное лицо, вишневые, нервно вздрагивающие губы, встревоженные черные глаза в опушке густых ресниц. – Волосы прямо смоляные! Откуда такая южная красота в наших краях?»

Дежурный унтер-офицер, видимо, тоже не остался равнодушен к явлению красавицы – привстал за своим столом:

– Чем могу служить, барышня? Ищете кого-нибудь?

Она аж пошатнулась при звуках его густого голоса, настолько привыкшего окликать бродяг, хулиганов, босяков, воров, убийц или политических смутьянов, что даже при самом искреннем желании он не мог звучать мягко, а более походил на рык. Пошатнулась, сгорбилась, шарахнулась было к двери, но тотчас оправилась. Прижала к груди муфточку, выпрямилась.