В этот момент на него упал свет от костра, осветив лейтенантские кубики в петлицах. Солдатский хохот как отрезало. В наступившей тишине кто-то удивленно присвистнул.

— Вместо Борового, что ль?

— Да.

От группы отделилась могучая фигура.

— Сержант Ермолаев, командир первого взвода, — низким голосом произнес красноармеец, неуклюже отдавая честь. — Мы и есть третья рота, товарищ лейтенант.

Калинин неловко замолчал, не зная, что сказать, что спросить и вообще что ему нужно. Единственное, что вертелось в голове, это глупое: «Вот я, наконец, и нашел первый взвод».

— Вам, наверное, к Зайнулову, политруку, — подсказал Ермолаев. — Он вон там, у костра.

Мелким, почти семенящим шагом Калинин приблизился к костру, возле которого из плоских жестяных котелков ели трое. Алексей отметил про себя, что всех троих он уже знает. Невысокий старшина Семен Владимирович, политрук Зайнулов и украинец, который во время боя советовал Калинину лежать и не высовываться.

— Здравствуйте, — произнес Алексей.

— Ого! Привет, герой! — расплылся в улыбке украинец. — Живой, что ль?

— Присядьте, товарищ лейтенант, — спокойно предложил старенький Зайнулов. — Поужинайте.

— Спасибо, — ответил Алексей, так и оставшись на ногах. Он смотрел на старшину, который сидел к нему спиной и не собирался поворачиваться, игнорируя лейтенанта.

— Ты, кажись, у руководства побывал, — произнес украинец. — Не ведаешь, кого командиром роты назначили?

На какое-то мгновение Калинин замешкался.

— Меня.

Старшина вскочил так резко, что Алексей отпрянул. Острый взгляд уперся ему в лицо.

— Тебя?! — Калинин сразу стушевался под незримым, но невероятно мощным напором, исходящим от старшины. Он отвел глаза, уставившись в темноту. — Да ты даже свой взвод не смог найти!

— Он вон там! — показал пальцем Калинин.

— Какой из него, на хрен, командир! — воскликнул старшина, обращаясь к Зайнулову.

— Семен, остынь, — попросил политрук.

Старшина поджал губы и запустил свой котелок куда-то в темноту. Алексей посмотрел на украинца и уловил в его взгляде нечто похожее на жалость.

— От нас мокрого места не останется, если ротными будут ставить таких вот сосунков! — словно выплевывая слова, хрипло воскликнул старшина. — Он положит роту в первом бою, а потом будет оправдываться, что слишком молод для этой должности…

Калинин не знал, куда деваться от стыда. Когда о нем говорили в его присутствии, он чувствовал себя неуютно, а уж если говорили в оскорбительном тоне — и вовсе был готов провалиться сквозь землю.

— Семен, ты обязан подчиняться приказу, — сказал политрук. — Командование считает это назначение правильным. Сверху всегда виднее, чем снизу. — Старшина резко повернулся:

— Я даже слышать не хочу о тех, кто наверху, Зайнулов! Они смотрят только вдаль, а люди для них — муравьи под ногами.

Полагая, что высказал всё, старшина решительным шагом скрылся в темноте.

— Не обижайтесь на старшину, товарищ лейтенант, — произнес политрук. — У него личное горе. Как вас зовут?

— Калинин. Алексей.

— Так не пойдет, — нахмурился политрук. — Вы не в школе. Нужно по имени-отчеству. Я, например, Михаил Ахметович Зайнулов. А вы?

— Алексей Витальевич, — робко произнес Калинин.

— Привыкайте, Алексей Витальевич. Вы теперь командир роты, и негоже солдатам называть вас Лешей. Если допустите панибратство, не сможете отдать решительный приказ.

Алексей усвоил совет.

— Николай Приходько, — представился украинец, протягивая руку. Алексей пожал ее. — Из огня да в полымя. По моему разумению, тот утренний бой полегче будет, нежели ротой командовать. Если честно, не хотел бы оказаться на вашем месте. По мне, лучше отвечать за самого себя.

— Вот и отвечай за себя, а язык на привязи держи, — одернул украинца Зайнулов. — Больно длинный он у тебя.

— У меня и язык длинный, — улыбнулся Приходько, — и руки, и всё, что ниже…

— Марш в роту! — оборвал его политрук. — Скажи командирам взводов, чтобы ребят построили.

— Эх… — с улыбкой вздохнул Приходько, слегка огорченный тем, что ему не дали высказаться. Он выскреб котелок ложкой, засунул ее в рот, затем, не вынимая ложки изо рта, прицепил котелок к поясу. Потом всё-таки вытащил ложку, поднял ее, чтобы сопроводить жестом какую-то фразу, но Зайнулов так строго посмотрел на него, что Приходько ретировался.