— Если б на Большом собрании я не внес ни одного предложения, кроме того, чтобы отдать под суд Лайву и и прочих ближайших приспешников Изия, все кончилось бы точно так же. Не я, так кто-то другой поставил бы вопрос ребром: или — или. Они понимали, что вслед за Лайвой придется отвечать и им — всем по очереди. А не трогать Лайву? Извини, но по-моему избирательная справедливость хуже несправедливости, а правда, заплаткой пришитая на ложь, становится частью этой лжи и не вызывает доверия.

— Разве я сказал, что не надо было трогать Лайву? Собрание не надо было созывать, вот что.

— То есть законсервировать ситуацию? Терпеть эту шайку рядом с собой, во власти? До каких пор? Или ты забыл о Мстителях? Они ведь могли убить меня в любую минуту. Сам понимаешь, что это значило. Дело ведь не во мне. Совсем в другом. Нет меня, нет и большинства в Правлении, а значит, Главой Лиги становится их человек, и… И, как вы говорите, все возвращается на круги своя… Такая вот цепочка. А теперь скажи мне, где я ошибся.

— Не знаю. Честное слово, не знаю.

— И я не знаю. Дан! Положа руку на сердце… Как ты думаешь?.. Черт возьми! Помнишь — после Собрания? У тебя было лицо человека, способного на убийство.

— Помню, — ответил Дан не без смущения. — Ей-богу, будь у меня бластер, я прикончил бы Лайву, не задумываясь. Какое счастье, что бластера мне не дали!

— Да, естественно. Но если б он у тебя оказался, Лайва сейчас не делал бы того, что он делает. Я не к тому, что ты должен был его убить. Но может, мне следовало б наплевать на законы и законность, арестовать эту компанию, судить и поставить к стенке или хотя бы посадить? А? Возможно, я и сделал бы это, если б один раз уже не принес нравственность в жертву целесообразности.

— Ты об Изии?

— Да.

— По-моему, Изий получил то, что заслужил, — проворчал Дан. — И даже гораздо меньше. И вообще ты сделал то, что должен был сделать. И хватит об этом!

— Ты полагаешь?

— Маран, что с тобой? В последнее время ты стал… Ты слишком активно исповедуешь Евангелие от Мастера… не удивляйся, это не мое выражение — Поэта.

— Евангелие от Мастера? — задумчиво проговорил Маран. — Интересно. Может, и так. Наверно, с возрастом я стал лучше понимать Мастера. Хотя не знаю, отрекался ли я от него. Когда-либо.

Он прикрыл глаза, словно пытаясь припомнить. Дан не выдержал.

— Маран, — сказал он с опаской, — ты не обидишься, если я задам тебе один вопрос? Впрочем, можешь не отвечать, если не захочешь.

Маран посмотрел на него с удивлением.

— Что за странное предисловие? О чем речь?

— Помнишь разговор в баре? До того, как вы с Поэтом помирились? После концерта.

— Ну?

— Поэт упрекнул тебя. Он сказал, что ты не пришел на похороны Мастера. Это правда?

— Правда.

Маран сунул руки в карманы и, чуть ссутулившись, прошелся по каюте в одну сторону, в другую — мимо напряженно молчавшего Дана. Потом вернулся и сел напротив.

— Что ты так на меня смотришь? Меня не было в Бакне, я узнал о случившемся наутро в день похорон и успеть на них никак не мог. Даже на усиленном мобиле Охраны.

— Почему же ты не сказал об этом там?

— Потому что я виноват, Дан. Потому что я непростительно виноват. Потому что в последние полгода жизни Мастера я почти не приходил к нему. Может, раз или два. Я тогда был полным идиотом. Спаситель отечества! Кретин! А Мастер… Мастер уже все понял. Хотя Изий только-только пришел к власти.

— Но ведь Изий не сразу превратился в того тирана, каким стал под конец?

— Дело не только в Изии. Еще при Роне Льве было пролито немало крови, Дан. Немало, и к тому же зачастую бессмысленно. И жестоко. Аристократов расстреливали только за то, что они аристократы. Ты ведь знаешь, установка была такая, аристократия — вот причина всех бед Бакнии. Истребить ее без пощады и без колебаний. И истребляли. Нередко вместе с малолетними детьми, полумертвыми стариками… я уже не говорю о женщинах, различия между мужчинами и женщинами не делалось. И не только аристократов. Военных — за то что они в свое время присягали императору. Дипломатов — за то, что они были кавалерами императорских орденов. Просто людей — за то, что они не доносили на аристократов, военных, дипломатов и друг на друга. И самое потрясающее — что все это сходило Рону и его приверженцам с рук. То ли за счет всеобщего ослепления, то ли страха. Но кто-кто, а Мастер слеп не был. И через страх он умел переступать. Он еще при Роне стал говорить… Он говорил, что кровь, начав проливаться, уже не останавливается. Он говорил, что спасение нации и государства превращается в пожирание друг друга в борьбе за полноту власти. Он говорил, что в подобной борьбе неизбежно победит не лучший, а худший. Он говорил… Он много чего еще говорил. А я, идиот, думал, что он сошел с ума. Стал впадать в детство.

— Он был так стар?

— Нет, Дан. Это я был молод. Впрочем, это не оправдание.

— Почему же? В какой-то мере…

— Ни в какой! Ведь это Мастер сделал из меня человека. И из меня, и из Поэта. Он не только учил нас писать. Он учил нас видеть и слышать. Думать. Не по его подобию, а самостоятельно. Хотя в то же время он учил нас отличать добро от зла и правду от лжи. Но я оказался скверным учеником. У меня все перепуталось в голове. Я возомнил, нахальный мальчишка, что есть вещи, в которых я разбираюсь лучше Мастера. Мастеру пришлось умереть, чтоб с меня слетела эта шелуха, чтоб проклюнулось зернышко, которое он в меня заложил. А тогда я снисходительно думал: пусть Мастер пишет книги. Рон Лев провозгласил, что в борьбе неизбежно насилие. И все развесили уши. Я в том числе…