Иоанн в Ефесе с каждым днем приобретал все больше влияния. Первенство его было признано во всей провинции, за исключением, может быть, Иераполиса, где жил Филипп. Церкви в Смирне, Пергаме, Фиатире, Сардах, Филадельфии, Лаодикии признали его своим главой, почтительно выслушивали его замечания, советы, упреки. Апостол, или тот, кто присваивал себе право говорить от его имени, вообще принимал с ними суровый тон. По-видимому, характер Иоанна отличался большой резкостью, крайней нетерпеливостью, причем он выражался жестко и грубо о тех, кто мыслил не так, как он. Говорят, именно его имея в виду, Иисус возвестил принцип: «Кто не за нас, тот против нас». Серия анекдотов, которые рассказывались впоследствии с целью доказать его кротость и терпимость, по-видимому, была вымышлена сообразно типу, вытекающему из иоанновых посланий, но подлинность самих посланий более чем сомнительна. Черты характера совершенно противоположного, доказывающие большую вспыльчивость, в большей степени согласуются с евангельскими повествованиями, с Апокалипсисом; черты эти кроме того доказывают, что способность к увлечениям, от которой произошло его прозвище «сына Громова», с годами только усилилась. Впрочем, возможно, что эти качества и недостатки, противоречащие друг другу, вовсе не неизбежно взаимно исключают друг друга, как это принято думать. Религиозный фанатизм часто проявляется у одного и того же субъекта крайней суровостью и крайней добротой; иной средневековый инквизитор, сжигавший на кострах тысячи несчастных за ничтожные мелочи, мог в то же время быть самым кротким и в известном смысле слова самым смиренным человеком.

Враждебность Иоанна и его окружающих была, по-видимому, особенно ожесточенной и глубокой по отношению к небольшим общежитиям учеников того, кто получил прозвание Нового Валаама. Такова несправедливость, присущая всем партиям, такова страстность, которой были преисполнены эти сильные еврейские характеры, что, вероятно, и исчезновение «разрушителя Закона» приветствовалось криками радости со стороны его противников. Для многих смерть этого мятежника, смутителя была истинным избавлением. Мы уже видели, что Павел чувствовал себя в Ефесе как бы среди врагов; последние речи, которые ему приписывают в Азии, полны грустных предчувствий. Мы увидим, что в начале 69 года ненависть к нему была еще сильнее. Потом распря эта ослабевает; память его обходят молчанием. Но в тот момент, до которого мы дошли, его как будто никто не поддерживает, и именно это впоследствии и спасло его. Сдержанность или, если угодно, молчание его приверженцев облегчило примирение; в конце концов самые смелые мысли получают признание, лишь бы они терпеливо и без возражений долгое время переносили нападки консерваторов.

Ненависть к римской империи, радость по поводу несчастий, которые ее постигали, надежда на скорое ее распадение — таковы были тайные чувства всех верующих. Еврейскому восстанию симпатизировали и все были убеждены в том, что римляне с ним не совладают. Прошли уже те времена, когда Павел, быть может, также и Петр проповедовали признание римской власти, приписывая ей даже в некотором роде божественное происхождение. Теперь брали верх принципы экзальтированных евреев, настаивавших на отказе уплачивать подати, на дьявольском происхождении всякой светской власти, на том, что всякие акты гражданской жизни соответственно римским формам заключают в себе идолопоклонство. То было естественным последствием гонения; умеренные принципы перестали быть применимы. Гонение хотя и не было таким жестоким, как в 64 году, но все же глухо продолжалось. В Азии падение Нерона произвело больше впечатления, нежели в какой-либо из провинций. Общее мнение было, что чудовище исцелено сатанинскими силами, прячется где-нибудь и вскоре вновь появится. Можно себе представить, какой эффект производили подобные слухи среди христиан. Многие из верующих в Ефесе, быть может, начиная с самого их главы, спаслись бегством от великой бойни 64 года. Как! Страшный зверь, заклейменный распутством, тщеславием, расточительностью, снова возвращается! Дело ясное, — должны были думать те, кто еще сомневался, что Нерон есть Антихрист, — вот то таинственное начало неправды, антипод Иисуса, который должен появиться, чтобы убивать, мучить мир, перед светоносным пришествием. Нерон — воплощенный Сатана, который докончит избиение святых. Еще немного, и торжественная минута настанет. Христиане тем охотнее воспринимали эту идею, что смерть Нерона была слишком обыденной для этого Антиоха; гонители такого рода обыкновенно погибают с шумом. Из этого заключали, что Бог приберегает его для более грандиозной смерти, которая постигнет его на глазах всего мира и святых, собранных Мессией.

Эта идея, породившая Апокалипсис, с каждым днем получала все более определенные формы; христианское сознание дошло до высшей степени экзальтации, когда случай, имевший место на одном из островов, соседних с Азией, дал телесную оболочку идее, жившей только в воображении. Появился Лже-Нерон, который возбуждал в провинциях Азии и Ахайи живейший интерес, внушал им и надежду, и страх. По-видимому, он был невольник из Понта; по другим источникам, он происходил из Италии, из низшего сословия. Он был очень похож лицом на покойного императора; у него были те же большие глаза, густые волосы, рассеянный вид, тот же подозрительный, склонный к театральности ум; он также умел играть на цитре и петь. Самозванец образовал вокруг себя первоначальное ядро из дезертиров и бродяг, осмелился выйти в море, чтобы достигнуть Сирии и Египта, и бурей был выброшен на остров Китнос, один из группы Цикладских островов. Он обратил этот остров в центр довольно деятельной пропаганды, увеличил свою шайку, присоединив к ней некоторое количество воинов, возвращавшихся с Востока, производил кровопролитные экзекуции, грабил торговцев, вооружал рабов. Все это вызывало сильное волнение особенно среди народа, готового верить самым абсурдным слухам. Начиная с декабря 68 года в Азии и Греции только и речи было, что об этом. Ожидания и ужас росли со дня на день; имя это, наполнявшее своей славой весь мир, снова вскружило все головы и заставляло думать, будто все, что мир видел от него до сих пор, пустяки по сравнению с тем, что ему еще предстоит увидать.

Возбуждение усиливалось еще благодаря и другим фактам, которые происходили в Азии и на Архипелаге, но которых за отсутствием точных данных мы не можем установить. Один пламенный приверженец Нерона, соединявший в своем лице страстного политика и искусного фокусника, открыто объявил себя на стороне самозванца ли с Китноса, Нерона ли, укрывшегося к парфянам. Он принуждал силой мирных людей признавать Нерона; восстанавливал его статуи, заставлял оказывать им почести; можно даже думать, что им была выбита монета по типу Nero redux. Несомненно только то, что христиане вообразили, будто их хотят заставить поклоняться статуе Нерона; монета, тессера или эстампилла с именем «Зверя», «без которой нельзя было ни покупать, ни продавать», причиняла им непреодолимые затруднения. Золото с меткой великого главы идолопоклонства жгло им руки. По-видимому, некоторые из верующих предпочитали покидать Ефес, нежели соглашаться на подобное отступничество; можно предполагать, что Иоанн принадлежал к их числу. Это событие, довольно темное для нас, играет большую роль в Апокалипсисе, и быть может, даже послужило ему первым толчком: «Внимание! говорит Пророк, здесь предел терпению святых, соблюдающих заповеди Божии и веру Иисуса».

События в Риме и Италии оправдывали это лихорадочное ожидание. Гальбе не удавалось утвердиться. До Нерона принцип законного престолонаследия, установленного Цезарем и Августом, подавлял среди полководцев мысль овладеть империей; но с той поры, как этот принцип был нарушен, каждый военачальник мог стремиться к наследию Цезаря. Виндекс умер; Вергиний подчинялся вполне лояльно; Нимфидий Сабин, Мацер, Фонтей Капитон искупили смертью свои покушения взбунтоваться; но ничего не было предпринято. 2 января 69 года германские легионы провозгласили Вителлия; 10-го Гальба признал Пизона; 15-го Отон провозглашен в Риме; в течение нескольких часов было три императора; вечером Гальба был убит. Вера в империю была глубоко потрясена; никто не верил, чтобы Отону удалось царствовать одному; приверженцы Лже-Нерона с Китноса и те, кто воображал, что столь оплакиваемый император не сегодня-завтра возвратится из-за Евфрата, не скрывали своих надежд. В то время (в конце января 69 года) среди христиан Азии и распространился символический манифест, выдававший себя за откровение самого Иисуса. Знал ли автор его о смерти Гальбы или только предвидел ее? На это ответить тем труднее, что одна из характерных черт апокалипсисов заключается в том, что авторы их иногда пользуются для доказательства своего мнимого ясновидения свежей новостью, предполагая, что она известна им одним. Таким образом, публицист, сочинивший книгу Даниила, по-видимому, что-то слышал о смерти Антиоха. Точно так же и автор Апокалипсиса, по-видимому, располагал особыми сведениями о политическом состоянии своей эпохи. Сомнительно, чтобы он знал что-нибудь об Отоне; он полагает, что вслед за падением Гальбы последует реставрация Нерона. Ему представляется даже, что участь Гальбы решена. Следовательно, наступил канун возвращения Зверя. Пылкое воображение автора открывает ему всю совокупность того, что «должно случиться невдолге», и таким образом развертываются одна за другой главы пророческой книги, цель которой просветить сознание верующих насчет переживаемого кризиса, открыть им смысл политического положения, смущавшего самые сильные умы, и в особенности успокоить их относительно участи раньше убитых братьев их. Действительно, надо припомнить, что легковерные сектанты, чувства которых мы стараемся определить, были слишком далеки от идей о бессмертии души, вышедших из греческой философии. Мученичества последних лет были страшной катастрофой для общества, которое наивно трепетало каждый раз, когда умирал человек святой жизни, и задавало себе вопрос, увидит ли он царство Божие. Чувствовалась непреодолимая потребность представлять себе скончавшихся братьев уже в состоянии блаженства, хотя бы и временного, среди бедствий, которые должны были поразить землю. Чудились их крики об отмщении; всем понятно было их святое нетерпение; все призывали тот день, когда Бог наконец восстанет, чтобы отомстить за своих избранников.

Апокалипсическая форма, принятая апостолом, для Израиля не была новинкой. Иезекииль уже ввел значительное изменение в древнем пророческом стиле, и на него можно было смотреть в некотором смысле как на творца апокалипсического жанра. Горячую проповедь, сопровождающуюся иногда крайне простыми аллегорическими актами, он заменил, без сомнения, под влиянием ассирийского искусства, видением, то есть сложным символизмом, причем отвлеченные идеи выражаются при посредстве химерических существ, задуманных вне всякой реальности. Захария продолжал шествовать по тому же пути; видение стало обязательной рамкой всякого пророческого поучения. Автор книги Даниила, заслужив необыкновенную славу, окончательно установил правила для этого рода литературы. Книги Еноха, Успение Моисея, некоторые сивиллины поэмы являются плодом его могучей инициативы. Пророческий инстинкт семитов, их наклонность группировать факты сообразно известному философскому взгляду на историю и представлять свою личную мысль в виде божественного абсолюта, их способность различать великие директивы будущего оказались в этой фантастической рамке как раз в своей сфере. С этого времени при каждом критическом положении Израиля появлялся особый апокалипсис. Гонения Антиоха, римское завоевание, светское царство Ирода порождали пламенных ясновидцев. Неизбежно было, чтобы и царствование Нерона, и осада Иерусалима вызвали против себя апокалиптический протест, так же, как это вызывали впоследствии жестокости Домициана, Адриана, Септимия Севера, Деция и нашествие Готов в 250 году.

Автор этого странного сочинения, которое, благодаря своей еще более странной судьбе, должно было подвергнуться столь многоразличным истолкованиям, писал его втайне, вложил в него весь груз христианского сознания и затем в форме послания адресовал его семи главнейшим Церквам Азии. Он требовал, чтобы произведение это было прочитано, как это было принято по отношению ко всем апостольским посланиям, в присутствии всех собравшихся верующих. В этом, быть может, было некоторое подражание Павлу, который больше любил воздействовать письменно, чем непосредственно. Подобного рода сношения, во всяком случае, не были редким явлением, и предметом их всегда было пришествие Господа. Мнимые откровения о близости последнего дня ходили от имени различных апостолов, а потому и Павел счел себя вынужденным предупредить свои Церкви о злоупотреблении, которое могли сделать его подписью для того, чтобы подкрепить подобный обман. Само произведение начиналось заголовком, который объяснял его происхождение и высокое значение: