— Да когда ж ты успел поджениться? — удивлялся Картошкин, как бы не слыша того, что ему и о нем же говорят.

— Жениться не напасть — женатому бы не пропасть!

— А свадьба-то, свадьба была? — допытывался Валентин Иваныч, отчего-то возбуждаясь.

— Как же, как же — будет и свадьба, — ухмылялся Котя. — Вот, сейчас вот, возьмем и сыграем! — Он отступил от Картошкина, приобнял девушек и густо выдавил из себя: — Свадьбу новую справля-ает, сам веселый и хмельной…

Володьке не понравилась развязность, с которой держал себя родитель перед гостями. Он дернул его за рукав, сказал негромко:

— Как же ты перед гостями выступаешь?

Валентин Иваныч осмотрел сам себя и определил, что на нем байковая какаового цвета рубаха от кальсонной пары. Для одиноких мужских будней сходило вполне, а вот ради девушек пришлось пройти в горницу, поискать на железной койке, где было свалено в кучу его белье из комода, одежку, подобающую случаю.

— Володя, а у тебя папашка кавалер хоть куда! — сказала Клавдия и дернула Поганеля за рукав. — Дай закурить нам, Котя. Никакой в тебе заботы о девушках…

Поганель выдернул из заднего кармана брюк пачку сигарет, намереваясь широким жестом преподнести их девушке, и с сигаретами, случайно, должно быть, вытянул металлический предмет, похожий на подкову, который выскользнул из его руки и упал на пол.

«Кастет!» — догадался Володька и внимательно глянул Коте в лицо. Все остальные в комнате тоже догадались, пожалуй, что это за ш т у к у носит с собой Поганель.

Боря Щукин быстро подскочил к Коте, поднял кастет и с уважительным выражением на лице отдал хозяину. Поганель скривился в улыбке, буркнул что-то под нос и спрятал кастет.

Тут шумно и весело объявился из горницы Валентин Иваныч в бледно-зеленой слегка мятой гипюровой рубашке.

На кухне стало как-то еще теснее, дымнее, шумнее.

— Девушки, девушки почему у порога, Котя? — кричал Валентин Иваныч. — На диванчик, на диванчик пожалуйте! В ногах правды нет, вся в землю уходит.

Гости сели, вызвав пение диванных пружин, провалились до самого пола.

— Хо-хо! Папашка! — взвыла от восторга Клавдия. — Диванчик у вас — застрелись! Последний писк моды.

— Исключительный диванчик! — подтвердил Валентин Иваныч, внимательно рассматривая Клавдию, в особенности заплаты на ее голубых джинсах.

Котя Поганель, окинув взглядом кухню, остановился на Боре Щукине, который, казалось, ловил каждое его движение, и сказал сквозь зубы:

— Пень, нарисуй нам стол!

Боря схватил Володьку за плечо, зашептал, они пошли придвигать к дивану кухонный стол со шкапчиком, уронили за столом какую-то сковороду, пустые бутылки.

— И-эх! — вздохнул сладострастно Валентин Иваныч, с улыбкой и надеждой наблюдая за этими приготовлениями. — Сейчас бы бражки для отважки!

— Или самогону для обгону! — подхихикнул Боря Щукин.

— Нет, ребята, только чай! — строго и внушительно сказал Котя и кивнул Щукину. — Пень, воды!

Боря кинулся к оцинкованному бачку с ковшом, но он оказался пуст. Тогда Щукин схватил из угла пустое ведро и ринулся на улицу, и через минуту появился на кухне с забрызганными до колен штанами.

Поганель развел керогаз, в кастрюльку влили самую малость воды, и она вскоре закипела, забулькала. Сумрачно сосчитав людей, Котя раскрыл брезентовую сумку, вынул из нее три больших пачки чая, ссыпал заварку в кастрюльку.

Володька, пожав плечами, выставил на стол из шкафчика мятые алюминиевые кружки. Посчитал. Хватит на всех. Не раз в экстазе семейной жизни хватал ими об пол Валентин Иваныч, а потом сам же поутру распрямлял покалеченную посуду деревянной толкушкой.

Димчик и Витя Фролов, до того молчавшие, взялись петь:

— Открой окно, на небе месяц светит золотой, а мне сидеть еще четыре года, душа болит и просится да-амой!..

Валентин Иваныч устроился удобнее на табуретке, спрятав под себя забинтованные ступни, придвинулся к «штамповкам» и, к удивлению Володьки, стрекотал без умолку:

— Самый веселый человек у нас в столярке — Людвиг Максимыч!

— Там от меня привет соседскому Егорке, — неустоявшимися баритонами тянули Димчик с Витей, а Боря Щукин подтягивал им завывающим тенорком. — Он задолжал мне на свободе шесть рублей…

— Универсальный Людвиг Максимыч человек, многогранный…

— Как граненый стакан, — вставил на всякий случаи Володька язвительно. Не нравилась ему развязность родителя перед «штамповками».

— А? — испуганно переспросил Валентин Иваныч. — А-а! Все шутки отпускаешь, родителю уже и слова сказать нельзя… Ну так вот! Кончился у нас матерьял. Натурально сидим, забиваем в курилке «козла», папиросы смолим. А наш неутомимый столяр Каштаков все мастерит и мастерит. Положительно домашний мужик. Все для дома, все для семьи…