Темнело. Летние звезды ярко переливались над Каменкой. В тишине был слышен редкий собачий лай, девичий смех, писк транзисторов, гитарные аккорды.

Они быстро миновали несколько переулков и оказались на улице Пионерской. Здесь в бывшем школьном интернате было общежитие для одиноких или малосемейных граждан. Сюда-то и переехала вместе с Миней Володькина мать.

Оставив братишку на улице, Володька зашел в длинный слабо освещенный коридор. Здесь стояли велосипеды, детские коляски. Пахло керосином, сапожной ваксой, капустными щами, хлорной известью, пеленками. Под крошечной лампочкой в глубине коридора три мальчика играли в «жестку». Кроличий хвостик с пришитой к нему свинцовой шайбой мелькал в воздухе, отскакивая от ботинок юного блондина. Мальчик работал виртуозно! Володька залюбовался его игрой. «Жестка» попеременно касалась носков ботинок, потом уходила за спину мальчика, причем он успевал проводить ее взглядом, и возвращалась обратно… В благоговейном молчании стояли рядом партнеры. Самый юный игрок тайком утирал слезу, гладя ушибленную лодыжку…

Не стучась, Володька вошел в начкарову квартиру.

Хозяин, облокотясь о стол, задумчиво смотрел на дверь. Подбородок его лежал на маленькой пухлой ладони. На плечи начкара была накинута шинель. Пуговицы ее ярко сияли, несмотря на скудное освещение, которое держал хозяин из экономии.

— Ну и? — спросил начкар вошедшего, словно ждал его давно, и опустил руку на стол, насторожился.

Володька, сжав кулаки, пошел в обход стола.

— Но-но! — возбужденно вскричал Иван Савельич, вскакивая. — Угроза побоями… По мелкому указу — карается арестом…

Мышиные глазки начкара в беспокойстве уставились на вошедшего, не выдержали его тяжелого, пристального взгляда, смущенно юркнули в сторону и принялись изучать посудный шкаф у дверей.

— Ну так что, дядя Иван Савельич? Долго ты еще будешь выматывать мое терпение? — спросил Володька, вплотную подходя к начкару.

…Иван Савельич выскочил в коридор и принялся старательно, как в давнишние исторические времена, кричать караул, нагнетая сам на себя страх и ужас.

Но, как ни старался начкар, в коридор никто не вышел и не спросил, отчего там человек кричит. Привыкли в семейном общежитии к тому, что кричит он едва ли не каждый вечер. Только мальчики, игравшие в «жестку», прервали на время свое занятие и выслушали начкара, кричавшего, что это уже не мелкий указ, это уже настоящая у г р о з а по сто второй «мокрой» статье, и он не потерпит!

Из квартиры вышел Володька и ткнул Ивана Савельича кулаком в спину. Хозяин с писком залетел в комнату и тут же заперся на задвижку.

Начкара Иван Дмитрич увидел сразу, едва только вступил в райгазовский коридор. Маленький человечек с темными мышиными глазами на желтом с землистым оттенком лице ерзал на жестком фанерном стуле у дверей кабинета участкового. Увидев старшего лейтенанта, посетитель встал, опустил руки по швам, раскланялся, прокашлялся и густо выдавил:

— Здравия желаем!

Потом еще прокашлялся и добавил потоньше, своим голосом, бархатным, ласковым:

— Мы до вас, Иван Дмитрич… Уж, думал, и не дождусь… Хотел в отдел направить свои, так сказать, стопы.

— Прямо-таки в отдел? — мрачно поинтересовался участковый. — Может быть, дело того не стоит, чтобы из-за него самого Василия Николаевича беспокоить?

Кабинет участкового помещался в небольшой двусветной комнате. Иван Дмитрич повесил на проволочную вешалку фуражку, причесал тонкой костяной расческой русые редеющие волосы, постоял перед окном, выходящим в райгазовский двор, где на стоянке люди ходили у своей техники — самосвала, грейдера и колесного трактора с тележкой. Посетитель по-прежнему не шевелился у дверей, стоял, опустив руки, вздыхал. — Седай, тезка! — весело сказал начкару участковый, разглядев, наконец, у него под глазом темно-вишневый синяк. — Стоишь, понимаешь, как обычный караульный, а ты все-таки лицо в некотором смысле знаменательное, фигура!

Посетитель сел и, жалостливо глянув в глаза участковому, потянул носом:

— Имею вам заявить заявление.

— Володька, что ли? — догадался старший лейтенант.

— Он! — плаксиво подтвердил начкар. — Фулюган и членовредитель.

— Что же вы, Иван Савельич, не можете контакта найти с ребенком сожительницы? — вежливым официальным голосом поинтересовался участковый. — Сходились с гражданкой, знали, что у нее дети.

Начкар вздохнул и сказал задушевно:

— Он, ведь, Ваня, отца родного…

— Знаем-знаем! — закивал участковый. — И про твои развлечения в общежитии знаем… Никто, конечно, не имеет права навешивать вам фонари, закона такого нету… Слушаю ваше заявление!

— Значит, так! — лицо посетителя из доверительного вновь стало скорбным. — Сидел я в своей квартире вечером. Он влетел и сразу же меня — хлесть!.. Ну, то есть попытался… Ну, само собой, свидетелей при этом не было, ну, одним словом, совершил действия, подпадающие под мелкий указ! — Начкар взмахнул пальцем: — Но я взывал, взывал. Соседи в бараке через стенку могут подтвердить.

— Ну-ну-ну! Не все сразу: и сидел, и хлестанул, и взывал… Да еще и Указ сюда… Ведь даже самый отпетый хулиган на улице сразу, ни с того, ни с сего не ударит. Спросит, например, закурить, ты скажешь: не курю, — ну, и так далее… Сидел-то пьяный? — неожиданно закончил участковый.

— На собственной жилплощади имею право! — с вызовом вскинул голову начкар.

— Я твоих прав не касаюсь, — поморщился лейтенант, уловив, как от слишком бурного восклицания посетителя потянуло самым натуральным перегаром. — Олифу ты, что ли, пьешь?