— Что это он? — догадался наконец Сережа спросить у сторожа.

— Петя раздавил «пол-федора», — грустно улыбаясь, ответил ему одноногий Кузьма. — Он очень устал…

Мужчины любили говорить загадками, но он уже знал это. Однако в загадках не было лжи, лишь шифр, который следовало разгадать.

Жалок был Петя со своим тоскливым возгласом: «Хозяин — народ!» Но не только потому, что восклицал тихо. Накануне, вечером, отец сказал ему при всех твердо, как обрубил:

— Недозрелый вы, Мезенцев, тракторист. Походите-ка пока прицепщиком…

— Да я… Да мы в армии… — залепетал Петя, теряя вдруг красноречие и пыл, с которым только что доказывал отцу и всем присутствующим, что трактор, который ему доверили, — гниль и остановился ввиду естественного износа механизма, и самое подходящее место его на свалке, но он, Мезенцев, терпелив, и если ему п р е д о с т а в я т запчасти, то он еще подумает: стоит ли возиться с этой колымагой?

— Что вы хотите этим сказать? — строго спросил отец. — Что вы т а м в армии?

— На тягаче я… От маршала устная благодарность…

— Маршал сюда вместо трактора тягач не пришлет, будьте уверены!

И Петя сник после этих слов и проиграл. На самом же деле у отца пока был один довод — испорченная Петей машина. Но если бы Мезенцев ощетинился, взял бы голос, начал бы возражать: дескать, посмотрите, сколько у меня гектаров целинной земельки перепахано!? Поболее, чем у некоторых молчаливых… Все, казалось, на машинном дворе жалели Петю, имевшего свое жалкое право восклицать тихо: «Хозяин — народ, ребята!»

На каждый день у Сережи есть свое ясное, твердое дело на машинном дворе. Если его не отпускают в деревню, к товарищам, или к клубу — сторожить киномеханика, когда он привезет мятые жестяные банки с картиной, чтобы потом прибежать через степь в мастерскую и доложить матери, что кино будет. И тогда вечером они втроем пойдут в клуб. Отец, скрепя сердце, отрывался от своего бесконечного дела в мастерской, снимал сапоги и спецовку, облачался в серую летнюю пару и темно-коричневые полуботинки с брезентовым верхом…

Если же мать не отпускала Сережу с машинного двора — находило на нее такое настроение: то ей казалось, что с ним случится солнечный удар, то его ужалит змея, то он утонет в реке, — он прекрасно проводил время и на машинном дворе, общаясь с Кузьмой. Тот рассказывал о своих взрослых детях, живущих кто в Молдавии, кто у моря в Крыму, кто под Москвой в старинном русском городе Макарьеве, и попутно чинил лошадиные сбруи. Если же Сереже надоедал Кузьма, который из-за ветхости памяти повторял свои рассказы о детях, то он начинал последовательный обход всех своих тайников, куда складывал найденные в металлическом ломе цветные пружинные стружки, болты, гайки, блестящие шарики и ролики из разрушенных подшипников. Нужно было проверить птичьи гнезда в шнеках законсервированных до уборки комбайнов — не начинают ли уже пробовать галочьи птенцы крылья? Нужно было, наконец, посидеть на жестком металлическом сидении косилки, проехаться на ней с одного края степной целины до другого и вернуться домой к обеду… Внезапно, отвлекло его чужое дело.

— Если, к примеру, рыть до центра земли?

— Выйдешь в Америку, к индейцам.

— Или в Австралию, до кенгуру…

Лица людей, неторопливо и размеренно работавших в чистой степи, неподалеку от машинного двора, лопатами и ломами, были благодушны, расслаблены, словно люди нацелились заниматься своим делом всю оставшуюся жизнь.

— Что же вы ищете тут? — насмелился наконец спросить Сережа, пронаблюдав за работавшими.

— Да так, — уклончиво отозвался один в кожаной кепке, — разное. Степан, вон, кенгуру. Владимир Васильич — индейцев… Один Абусаидка сомневается.

Усомнившийся Абдусаид копал отдельно. Он старательно опускал длинный лом из граненого железа в яму, которая уже доходила ему до пояса. Услышав свое имя, он отвлекся, и его широкое желтое лицо сморщилось, так что остались маленькие щелочки на месте глаз:

— Абдусаидка правду ищет. Абдусаидке правду подавай…

Мужчина в кожаной кепке продолжил между тем свои размышления, выбрасывая на блестящем кончике штыковой лопаты кусочки бледно-желтой рассыпчатой глины:

— А в твоем кишлаке урю-ук поспевает… Аксакалы в чайхане сидят. А ты — ямки роешь. — Он вздохнул, оперся на черенок. — С правдой, конечно, хорошо. С правдой, Абдусаидка, и зимой в степи не пропадешь…

Узбек, почувствовав, что появилась возможность излить свою боль, оставил свой лом и, жалобно глядя Сереже в глаза, заговорил:

— Масло давай, говорил Овсянникову, давай. Малиненкову говорил — давай…

— Вот и договорил! — отвечал ему товарищ.

— Почему мотор стучал? Начальник сердитый…

Озабоченный новой мыслью, Сережа решил обо всем расспросить отца. Но сразу это невозможно было сделать.

Считалось, что отец одновременно находится дома и на работе, но лишь Сережа знал, что это не так. Озабоченный взгляд отца изредка останавливался на нем, не задерживаясь долго, словно Сережа был одним из механизмов мастерской, не требующим вмешательства мастера…