— И все это натворил гаррик прайс!

— Ну и что, — сказал прайс, зевнув. — Снова задавят, как мух.

— Не узнаю тебя! Ведь для тебя никогда не существовало времени, муха ты эдакая! Понимаешь, сегодняшняя ночь наша, а там… Зачем же ты шел?

— Не знаю. Так… По твоей записке.

Грета нахмурилась, что-то соображая.

— Так ты шел ко мне?

Прайс молчал. Он не задумывался о причинах своих поступков. Утреннее приключение было, скорее, следствием его стихийного чувства свободы, нежели направленным подрывным действием.

— Знаешь, — сказала грета, — у меня уже было так однажды, лет четыреста назад… Нас бросили в подвал, не разделяя мужчин, женщин. Я была ведьмой… Мы сидели, не могли шелохнутся — так они нас крепко связали, как сегодня. И рядом был известный в ту пору маг, чернокнижник — забыла его имя… Он говорил (по-испански, разумеется) что все кончено, что жизнь его прошла в пустую, и он так и не нашел, чего искал, запираясь по ночам в своей башне. А у нас оставалась одна ночь, понимаешь? Я перегрызла у него веревки, а он развязал меня и мы… На утро нас сожгли. Я много раз умирала, но такая смерть… Знаешь, я вспоминаю каждую свою жизнь, и кажется, будто каждая была прекрасной… Мне так нравится жить!

Прайс молчал. Ему хотелось ласково погладить ее по руке, и он захотел этого еще крепче, вспомнив, что оба они спеленаты, как младенцы. То была самая ужасная пытка для живых мышц — неподвижность, подобно тому, как молчание — самая ужасная пытка для языка.

Дверь распахнулась, и полиса вошли снова. Их лица были красны: они либо делали какую-то физическую работу, либо уже нажрались.

— Вот он всё начал, — указывал на прайса крепенький полис, переменив свой обычный тон. Палец его дрожал. — Я тебе покажу птицу! Я вам покажу, какие вы птеродактили, инопланетяне, марии стюарт! Вы все у меня в армию загремите… Хе-хе… Посмотри! — обратился он к товарищу, доставая из ящика стола какие-то предметы и раскладывая их. Прайс узнал свою расческу, зажигалку, универсальный ключ и — черт подери! — записку от МАРIИ. Он впервые вспомнил о ней с тех пор, как проснулся.

— Мария! — прочел полис. — Грета! — прочитал он на пачке Мальборо. — На аллеях… А почерк-то один. Так-то!

Прайс удивленно глянул на грету. Она закусила губу и отвернулась.

— Люблю! — сказал полис. — А любить-то вам нельзя…

— А где у них эти аллеи? — поинтересовался его коллега.

— Да в холле на первом этаже, у приемного покоя… Ух, зла моего на вас не хватает! Действительно, давно бы следовало их усыплять, как в ветлечебнице. Это и был бы высший гуманизм, коллега… Ну чего вам еще надо?! — вдруг закричал он срывающимся голосом. — Вы имеете почти то же, что и мы. Вы ничем не лучше нас! Вы так же, как мы, одинаково сыты, счастливы и свободны. Свободны, как никто, если разобраться. Ведь сказано: свобода есть осознанная необходимость.

— Эти два слова, — сказал прайс, поморщившись, будто ему наступили на мозоль, — только тогда имеют смысл, когда говорят, что свобода — это и есть необходимость.

— Замолчи, — одернула грета. — Не обращай на него внимания.

Ее слова вызвали вспышку ярости, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы в дверь не ворвался новый полис без халата.

В руках он держал собственный галстук, перепачканный чем-то коричневым. Остро запахло дерьмом.

— В милицию! — закричал он с порога. — Немедленно! — и что-то взахлеб зашептал, покосившись на наших. Крепенький схватил телефонную трубку.

— Что за черт! — он забарабанил пальцами по рычагу. Все трое переглянулись и опрометью выскочили в коридор, даже забыв запереть дверь. Где-то за переборками в глубине здания послышался слабый крик, переходящий в хохот.

— Грета, — слабо позвал прайс.

Она отвернула лицо. Прайс видел розовую родинку на ушной раковине и седую прядь волос на виске.

— Грета, это — ты?

— Да! Да! Да! — она резко обернулась, посмотрев почти со злобой. — Когда — то я была МАРIЕЙ… Самое ужасное, что и после Него я не потеряла способность любить.

Прайс взглянул в ее возбужденно блестящие глаза и вдруг в них, словно на самом дне своей памяти, увидел море, темную листву лаврового дерева и женщину, идущую навстречу по самому краю солнечного луча.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался фул. Рубашка на нем была изодрана, и полосы материи болтались на поясе.

— Победа! — загремел он, сглатывая кровь, сочащуюся из губ.

— Свобода! — закричал ай позади него. — Я снова инопланетянин!

— Скорее! — крикнул прайс, притоптывая от нетерпения.

— Мы их всех перебили, — торопливо рассказывал ай, борясь с узлами (прайс нетерпеливо извивался, чувствуя, как мускулы освобождаются от плена, фул развязывал грету). — Мы заперли их в наших палатах!

— Леннон перегрыз телефонный кабель, — перебил фул, впиваясь ногтями в узел. — Они метались, как крысы.

(Прайс яростно двигал плечами, освобождаясь, вывинчиваясь из дурацкого балахона. Вот уже свободны руки, и можно растопырить пальцы, чувствуя их цепкость и силу, вот уже свободна грета — сбросила проклятый балахон и, ни секунды не медля, раздевается дальше, так разрывая собственную одежду, что с нее брызжут искры, вот уже…)