Для меня, например, таким роковым звуком стало гудение. Его издавала стоявшая в комнате машина, та, с помощью которой Лукас меня ремонтировал.

Та, которую, по его словам, они использовали для ликвидации таких, как я.

Лукас повернулся направо — там, перед большим компьютерным монитором на столе, стояли Холланд и Номер Три. Холланд, с его посеребренными сединой волосами и заложенными за спину руками… и мой двойник. Пугающе похожая на меня исправленная версия, которая была одновременно лучше и хуже своей предшественницы — смотря кого спросить.

Номер Три заметила нас и поприветствовала той кошмарно знакомой улыбкой, из-за которой мне хотелось перестать улыбаться раз и навсегда. Но не Холланд. Он не мог не услышать, что мы вошли, но не обернулся. Мелочная демонстрация власти и совершенно ненужное напоминание о своем высоком статусе.

Лукас откашлялся.

— Генерал Холланд? Я привел Ми… Номер Два, — поправился он все тем же угнетающе бесстрастным тоном.

Холланд молчал одну, три, пять секунд, заставляя нас ждать. Тревога скручивала мои внутренности в тугой комок. Потом он произнес: «Отключить питание», — и экран перед ним погас.

Он повернулся кругом, и Номер Три плавно повторила его движение.

Вдруг он громко расхохотался и хлопнул себя по бедру. Его рука была еще более морщинистой, чем лицо, и от старости покрылась пятнами, но была безупречно чистой, с аккуратно остриженными ногтями. Внешность много для него значила.

Внешность, но не чужие жизни. По крайней мере, не моя и не мамина.

Стоящая рядом с ним Номер Три неуверенно улыбнулась. Потом она посмотрела на меня, и ее улыбка расширилась, как будто она предлагала мне присоединиться.

Я вздрогнула и отвернулась, ощущая, насколько это странно — испытывать отвращение при виде собственного лица. Когда я смотрела на Номер Три, я видела не девушку-подростка. В ее глазах я видела отражение собственного внутреннего уродства, собственной ненормальности.

Из нас четверых только Лукас сохранил нейтральное выражение лица.

— Сэр, вы успели прочесть рапорт, который я вам прислал?

— Успел. Тебе есть что добавить?

Холланд пристально посмотрел на Лукаса, приподняв серебристую бровь. Один из солдат позади нас кашлянул.

Наконец ледяная маска на лице Лукаса начала трескаться. Он бросил взгляд на меня, и я увидела неуверенность в его золотистых глазах. Парень перенес вес на здоровую ногу, его грудь поднялась и опустилась, а потом он ответил:

— Нет, сэр.

— Как бы то ни было… я прочел твой отчет. — Холланд покачал головой, и вдруг его глаза сузились. — Что за бред собачий вам рассказывают в этих институтах? Я просил обзор того, как система эмоциональных реакций Номер Два повлияла на ее эффективность в ходе испытаний, а не рассказ об ее — как ты это назвал? — «изобретательности».

Левая рука Лукаса дрогнула, но сам он продолжал стоять совершенно неподвижно.

— Но сэр…

Холланд ударил ладонью по столу, и от неожиданного резкого звука солдаты подскочили, вытянувшись в струнку, а я вздрогнула.

— Молчать, я не закончил. Твой отец вечно делал вам поблажки. Я не раз говорил Джоанне, что он не способен воспитать настоящих мужиков, но она не слушала. И смотри, что получилось. Одного сынка пришлось спасать от позорного увольнения за недостойное поведение, а другой оказался… — Его презрительный взгляд скользнул по Лукасу и остановился на его больной ноге, так что договаривать не понадобилось — все и так поняли, о чем речь.

«Никчемным».

Джоанна — это мама Лукаса? И ради спасения брата от позора Лукас позволил Холланду втянуть себя в этот кошмар?

Я почувствовала, что Лукас напрягся, заметила, как он сжал губы и судорожно согнул пальцы.

Несмотря на все это, его голос был удивительно спокойным:

— Вы просили откровенное мнение, и я вам его предоставил. Если оно не сходится с тем, что вы ожидали услышать, ничем не могу помочь.

Лукас что, пытался меня защитить? Но почему? Его слова на миг ошеломили меня, а потом я ощутила прилив благодарности.

Лукас.

Я только и успела, что мысленно произнести его имя, потому что Холланд за два размашистых шага преодолел расстояние между нами. Когда его толстые пальцы сомкнулись на моем плече, я была готова. В этот раз я даже не вздрогнула. Даже при том, что снова ощутила на себе властную хватку отвращения. От этих мерзких пальцев, которыми он трогал меня как свою собственность. От невыносимо отвратительного запаха мяты со спиртом.

Отвращение никуда не делось, но внутреннее торжество оказалось гораздо сильнее.